Книга кошки мышки


Читать Кошки-Мышки (СИ) - Снежная Рика - Страница 1

КОШКИ - МЫШКИ

Забудь покой, кто вздумал править женщиной.

Публий

   1.

   Чуть дрожащими от волнения руками я вытащила билет из веера лежащего перед моим личным кошмаром.

   - Двадцать три, - выдохнула, испытывая облегчение от сознания того, что этот билет я учила.

   Мой кошмар по имени Геннадий Николаевич, обладатель звучной фамилии Самофал, снисходительно кивнул головой и записал в журнал, лежащий на столе, напротив моей фамилии номер билета. Сволочь! Ненавижу его! Когда эта кобелина пришла к нам в аудиторию первого сентября и сообщила, что является нашим куратором, я готова была в истерике биться головой об стенку. Сука! В тот момент мы, студенты третьего курса, специальности "Металловедения и Термообработки металлов", а попросту МТ, поняли, как мы попали. Про этого преподавателя ходили легенды среди студентов и далеко не все они были веселыми и безобидными. Точнее они все были самые мрачные. В свои тридцать лет, Геннадий Николаевич уже являлся доцентом кафедры, что, поверьте, для большинства других молодых преподавателей было недостижимой мечтой. Благодаря протекции своего папочки или все-таки благодаря своему труду, в чем я сильно сомневаюсь, но факт оставался фактом - Самосвал, так мы называли его между собой, был доцентом. Это звание накладывало на него свой отпечаток. Вообще, он и без этого был бы козлом, а так он еще был и заносчивой скотиной.

   Что самое главное на сессии для студента? Нет, не знания, а нормальный преподаватель, у которого можно списать, желательно из конспекта лекций, в крайнем случае, воспользоваться шпаргалкой. На зачетах и экзаменах Самосвала, об этом можно было только мечтать. Поворот головы - расстрел на месте. Лишний вздох, и ты пересаживаешься на первую парту, пред ясны очи Геночки. Хотя, глазки были у него далеко не ясными, да и сам он был, как по мне, крайне неприятным типом. На голову выше меня, когда я была без каблуков и почти вровень со мной, когда я не забывала о том, что девушка и надевала юбку и туфли на десятисантиметровом каблуке. Гена, правильнее будет называть его, заменяя в первом слоге букву "Е" на "Э", кроме того, что читал лекции на нашей кафедре, вел занятия и на военной кафедре. У него было какое-то звание, я в них вообще не разбираюсь, но пару раз видела его в военной форме. А так как мужчиной он был крупным, то мне почему-то напоминал в ней эдакого колобка, ну или пончика, с соломинками ручками-ножками. Хотя лично он себя считал неотразиым, иначе как объяснить тот факт, что при наличии такой фигуры, мутных голубых глазок и жиденьких волосиков, еле прикрывающих лысинку на голове, он еще и пытался заигрывать с девушками. Причем, чтобы далеко не ходить и не мучаться Гена выбрал для своих любовных подвигов студенток.

   Возможно, вы мне не поверите и скажите, что все решается в наше время. Достаточно просто пойти в деканат или к заведующему кафедры, и пожаловаться на ненавистного преподавателя, если бы не одно но. Никто не хотел быть тем козлом отпущения, который обязательно появится, как только наш Самосвал узнает об этом. Нам мерещилась круговая порука среди преподавателей. Мы были глупы, трусливы и не видели дальше своего носа, поэтому предпочитали смириться с тем, что приготовила нам судьба в лице Геннадия Николаевича и терпеть. Не все, правда из нас были смиренными, парни на военной кафедре как-то сумели с ним договориться и теперь каждую пятницу вместе ходили пить пиво. Он позволял называть его Гена и на "ты", но только не в учебное время, поблажек для себя во время обучения они так и не добились. Нам же девушкам было сложнее, приходилось, сжимая пальцы в кулаки молчать. Не у всех, конечно, все было именно так. Некоторые общались с ним вполне свободно, благодаря родителям, которые работали на нашей кафедре. Как-то так получилось, что у нас была своего рода элитная группа, в плане родителей студентов. Но не всем везло, так как им, оставались еще и студентки, у которых не было работающих в академии родственников и они не были парнями, с которыми можно было бы выпить пиво. Таких нас в группе было шесть человек. Мы молчали и зубрили, и не ночами не спали и все равно нас валили, но мы не сдавались. Да, нам ставили тройки, но мы пытались брать измором и приходили на пересдачу. Иногда нас просто тупо выгоняли, потому как мы приходили не тогда, когда у Самосвала было время для консультаций, а тогда когда у нас самих было это самое свободное время. И знаете, сколько бы мы не учили, все равно находился какой-то момент, на котором нас можно было завалить. Смешно. Сейчас это действительно смешно. Ну, кому в наше время нужна информация о том, что такое "Мартенсит закалки" или "Вторичная кристаллизация"? Да никому. Практически никто этого не знает, при условии, что никак не связан с металлом. Никому это не надо.

   Я сосредоточено писала ответ на третий вопрос билета. Закусывая зубами колпачок ручки, поднимая глаза вверх и пытаясь рассмотреть необходимые слова на потолке. Вспоминала и снова опускала глаза вниз к листочку, на котором уже были записаны ответы на два вопроса из трех. Старательно выводила буквы, не забывая о том, что сейчас мне еще придется идти и отвечать устно. Аккуратные строчки ложились на лист бумаги: "Диффузионный отжиг применяется в тех случаях, когда в стали наблюдается внутрикристаллическая ликвация. Выравнивание состава в зернах аустенита достигается диффузией углерода и других примесей в твердом состоянии, наряду с самодиффузией железа..." Еще пять минут, - думала я, - и все успею написать. Не успела, время вышло, и Самосвал позвал меня.

   Я начала отвечать на первый вопрос, старательно избегая смотреть ему в лицо. Выбрала объектом своего внимания точку, на доске висящей за его спиной и говорила. Он прервал меня на второй минуте монолога и начал "валить". Задавал вопросы, которых не было в билете, но ответы я должна была знать, так как это моя специализация. Длилась эта нервотрепка минут двадцать.

   - Евгения, - проникновенным голосом сказал Самосвал, - вы не готовы.

   Я возмутилась.

   - Геннадий Николаевич, но ведь я ответила на вопросы билета!

   - Ответ не полный, я вам его не могу засчитать. Вы же идете на стипендию, так?

   - Да, - подтвердила я.

   - А это был ответ на слабую троечку.

   Сжала пальцы в кулаки, до боли впиваясь ногтями в ладони. А что делать? Так хотелось взять свой рюкзак и ударить по этой противной морде. Со всей силы! Бить-бить-бить! Эх, мечты! Ничего ты, Женечка, не сделаешь, а придешь на пересдачу. Просить его бесполезно, умолять тем более. Скажешь спасибо, если сможешь сдать со второго раза, и не придется приходить на пересдачу вместе с комиссией в сентябре месяце. Козел! Ненавижу его! И если бы он брал деньги за экзамен, так нет же, он у нас не такой. Были у нас особо отличившиеся студенты, предложившие ему деньги на зимней сессии. Отчислили за неуспеваемость. А знаете, что больше всего меня возмущает? Что специальность у нас, по сути, не такая уж и популярная. Ну, кому нужны сейчас в наше время металловеды-термисты и контролеры отдела технического контроля? Да никому! Зачем же тогда, спросите вы, мы пошли учиться на этот факультет? Да потому, что нам необходимо высшее образование, и все. Если бы у нас были деньги, мы бы учились на экономическом факультете. Хотя я бы не пошла, терпеть не могу экономику и все, что с ней связано.

online-knigi.com

Кошки-Мышки (СИ) - Рика Снежная

  • Просмотров: 3008

    Сокол и Чиж (СИ)

    Янина Логвин

    Совет первый: не доверяйте ключи от квартиры друзьям, однажды они без вашего ведома могут впустить…

  • Просмотров: 1575

    Сокол и Чиж

    Янина Логвин

    Совет первый: не доверяйте ключи от квартиры друзьям, однажды они без вашего ведома могут впустить…

  • Просмотров: 1329

    Волчий берег (СИ)

    Юлия Шолох

    Ты жгучая, как крапива, но как иначе? У отчима на тебя с сестрой особые планы, после которых в…

  • Просмотров: 1185

    Разврати меня (ЛП)

    Джиллиан Куинн

    У Иззи Ринальди большие возможности. Все, что ей нужно сделать, это закончить свой последний год в…

  • Просмотров: 1169

    Ведьма на заказ (СИ)

    Ольга Шерстобитова

  • Просмотров: 1063

    Лунная невеста (СИ)

    Юлия Шкутова

    Лишь раз в три года, в священную ночь Луны двуипостастный может выбрать себе пару. Но что делать,…

  • Просмотров: 951

    Ты полюбишь меня (СИ)

    София Миллер

    Аннотация:    Новый год прекрасный праздник, полный разнообразных чудес. Чудо ли, что ты снова…

  • Просмотров: 942

    Король Уолл-стрит (ЛП)

    Луиза Бей

    «КОРОЛЯ УОЛЛ-СТРИТ СТАВЯТ НА КОЛЕНИ» — ЭТО БУДЕТ ИМЕТЬ ЭФФЕКТ РАЗОРВАВШЕЙСЯ БОМБЫ.   Я полностью…

  • Просмотров: 881

    Город ящеров (СИ)

    Марина Багирова

    Страшные создания живут в прекрасном городе. Они высокоразвиты и коварны. Сильны и ядовиты.…

  • Просмотров: 822

    Мужчина без кода доступа

    Нина Князькова

    История Арсения и Аси.Одиночество страшная вещь, которая в твоей жизни никуда не уходит и ни чем не…

  • Просмотров: 820

    Русский Вид. Книга вторая: Волк (СИ)

    Регина Грез

    Хати Волк - один из трех мужчин с измененным генотипом, что пережили чудовищные опыты нацистов во…

  • Просмотров: 717

    Скажи мне правду (СИ)

    Наталия Романова

    Недоразумение развело любящих людей, казалось бы, навсегда. Так ли это? Есть ли у них второй шанс?…

  • Просмотров: 705

    Капкан (СИ)

    Дмитрий Крамер

    Чтобы мать не попала в тюрьму, Олегу приходится стать любовником своего шефа. Постепенно…

  • Просмотров: 648

    БЕСскаска

    Gothic

    Встречаются Бес и Ангел...В "предупреждениях" нет этого пункта, так что предупреждаю здесь -…

  • Просмотров: 602

    Неожиданная реальность (ЛП)

    Кайли Райан

    Ожидайте неожиданностей. Вот как они говорят. Но сказать легче, чем сделать.Как можно подготовиться…

  • Просмотров: 520

    БЕСЫ - 2 (Новые приключения Бесов, или Отпуск дело нелегкое... )

    ЛетАл

    — Госпадябожемой! Убейте меня кто-нибудь! — взывает к кому-нибудь мое измученное тело. Я падаю на…

  • Просмотров: 486

    Первенец (СИ)

    Дэлия Мор

    Он смотрел с каждого плаката на стене, разговаривал в телевизионной панели, хмурился с новостных…

  • Просмотров: 462

    Запах позора (СИ)

    Дмитрий Крамер

    - Я жил в другой области... - Начал было Лейто, но тут в разговор вступил я.- Давай сразу к делу.…

  • Просмотров: 462

    Раненые (ЛП)

    Джасинда Уайлдер

    Война отняла у меня всё. Семью. Дом. Невинность.В стране, разрушенной войной и охваченной…

  • Просмотров: 445

    Держитесь, маги, я иду! (СИ)

    Ольга Елисеева

    Молодой учительнице, живущей с отцом-алкоголиком и лишь мечтающей о муже и семье, высшие силы вдруг…

  • Просмотров: 403

    Я тебя рисую

    Марина Суржевская

    Я жила у зеленых холмов Идегоррии, где растут исполинские деревья и искрятся хрустальные водопады.…

  • Просмотров: 395

    Русский Вид. Книга третья: Тигр. Рысь (СИ)

    Регина Грез

    ПОСВЯЩАЮ трилогию «Русский Вид» всем нашим солдатам, что пропали без вести во время ВОВ, защищая…

  • Просмотров: 387

    Мелодия звезд (СИ)

    Bust

    Маленький тритон всегда мечтал отправиться в путешествие на сушу. Он искренне верил, что там его…

  • Просмотров: 369

    Там где водятся целители (СИ)

    Александра Гусарова

    История княгини Изольды Богатской, с которой читатели знакомятся в первой части дилогии "Taм, где…

  • Просмотров: 368

    Разреши себе меня (СИ)

    Нина Князькова

    По многочисленным просьбам читателей история Светланы и Алексея. Рекомендуется читать после романа…

  • Просмотров: 359

    Я ненавижу тебя, чертов Уильямс! (СИ)

    Reo-sha

    Сложно быть омегой, если ты ну никак не подходишь под его привычное представление. 

  • Просмотров: 345

    Мистер О (ЛП)

    Лорен Блэйкли

    Просто зовите меня Мистер О. Потому что ВАШЕ удовольствие — это моя суперсила. Доставлять женщине…

  • Просмотров: 342

    Преодоление (ЛП)

    Шей Саваж

    Говорят, что женщины и мужчины с разных планет, когда дело доходит до общения, но как они справятся…

  • itexts.net

    Читать онлайн книгу «Кошки-Мышки» бесплатно и без регистрации — Страница 1

    Рика Снежная

    КОШКИ-МЫШКИ

    1

    Чуть дрожащими от волнения руками я вытащила билет из веера лежащего перед моим личным кошмаром.

    - Двадцать три, - выдохнула, испытывая облегчение от сознания того, что этот билет я учила.

    Мой кошмар по имени Геннадий Николаевич, обладатель звучной фамилии Самофал, снисходительно кивнул головой и записал в журнал, лежащий на столе, напротив моей фамилии номер билета. Сволочь! Ненавижу его! Когда эта кобелина пришла к нам в аудиторию первого сентября и сообщила, что является нашим куратором, я готова была в истерике биться головой об стенку. Сука! В тот момент мы, студенты третьего курса, специальности "Металловедения и Термообработки металлов", а попросту МТ, поняли, как мы попали. Про этого преподавателя ходили легенды среди студентов и далеко не все они были веселыми и безобидными. Точнее они все были самые мрачные. В свои тридцать лет, Геннадий Николаевич уже являлся доцентом кафедры, что, поверьте, для большинства других молодых преподавателей было недостижимой мечтой. Благодаря протекции своего папочки или все-таки благодаря своему труду, в чем я сильно сомневаюсь, но факт оставался фактом – Самосвал, так мы называли его между собой, был доцентом. Это звание накладывало на него свой отпечаток. Вообще, он и без этого был бы козлом, а так он еще был и заносчивой скотиной.

    Что самое главное на сессии для студента? Нет, не знания, а нормальный преподаватель, у которого можно списать, желательно из конспекта лекций, в крайнем случае, воспользоваться шпаргалкой. На зачетах и экзаменах Самосвала, об этом можно было только мечтать. Поворот головы – расстрел на месте. Лишний вздох, и ты пересаживаешься на первую парту, пред ясны очи Геночки. Хотя, глазки были у него далеко не ясными, да и сам он был, как по мне, крайне неприятным типом. На голову выше меня, когда я была без каблуков и почти вровень со мной, когда я не забывала о том, что девушка и надевала юбку и туфли на десятисантиметровом каблуке. Гена, правильнее будет называть его, заменяя в первом слоге букву "Е" на "Э", кроме того, что читал лекции на нашей кафедре, вел занятия и на военной кафедре. У него было какое-то звание, я в них вообще не разбираюсь, но пару раз видела его в военной форме. А так как мужчиной он был крупным, то мне почему-то напоминал в ней эдакого колобка, ну или пончика, с соломинками ручками-ножками. Хотя лично он себя считал неотразиым, иначе как объяснить тот факт, что при наличии такой фигуры, мутных голубых глазок и жиденьких волосиков, еле прикрывающих лысинку на голове, он еще и пытался заигрывать с девушками. Причем, чтобы далеко не ходить и не мучаться Гена выбрал для своих любовных подвигов студенток.

    Возможно, вы мне не поверите и скажите, что все решается  в наше время. Достаточно просто пойти в деканат или к заведующему кафедры, и пожаловаться на ненавистного преподавателя, если бы не одно но. Никто не хотел быть тем козлом отпущения, который обязательно появится, как только наш Самосвал узнает об этом. Нам мерещилась круговая порука среди преподавателей. Мы были глупы, трусливы и не видели дальше своего носа, поэтому предпочитали смириться с тем, что приготовила нам судьба в лице Геннадия Николаевича и терпеть. Не все, правда из нас были смиренными, парни на военной кафедре как-то сумели с ним договориться и теперь каждую пятницу вместе ходили пить пиво. Он позволял называть его Гена и на "ты", но только не в учебное время, поблажек для себя во время обучения они так и не добились. Нам же девушкам было сложнее, приходилось, сжимая пальцы в кулаки молчать. Не у всех, конечно, все было именно так. Некоторые общались с ним вполне свободно, благодаря родителям, которые работали на нашей кафедре. Как-то так получилось, что у нас была своего рода элитная группа, в плане родителей студентов. Но не всем везло, так как им, оставались еще и студентки, у которых не было работающих в академии родственников и они не были парнями, с которыми можно было бы выпить пиво. Таких нас в группе было шесть человек. Мы молчали и зубрили, и не ночами не спали и все равно нас валили, но мы не сдавались. Да, нам ставили тройки, но мы пытались брать измором и приходили на пересдачу. Иногда нас просто тупо выгоняли, потому как мы приходили не тогда, когда у Самосвала было время для консультаций, а тогда когда у нас самих было это самое свободное время. И знаете, сколько бы мы не учили, все равно находился какой-то момент, на котором нас можно было завалить. Смешно. Сейчас это действительно смешно. Ну, кому в наше время нужна информация о том, что такое "Мартенсит закалки" или "Вторичная кристаллизация"? Да никому. Практически никто этого не знает, при условии, что никак не связан с металлом. Никому это не надо.

    Я сосредоточено писала ответ на третий вопрос билета. Закусывая зубами колпачок ручки, поднимая глаза вверх и пытаясь рассмотреть необходимые слова на потолке. Вспоминала и снова опускала глаза вниз к листочку, на котором уже были записаны ответы на два вопроса из трех.  Старательно выводила буквы, не забывая о том, что сейчас мне еще придется идти и отвечать устно. Аккуратные строчки ложились на лист бумаги: "Диффузионный отжиг применяется в тех случаях, когда в стали наблюдается внутрикристаллическая ликвация. Выравнивание состава в зернах аустенита достигается диффузией углерода и других примесей в твердом состоянии, наряду с самодиффузией железа..." Еще пять минут, - думала я, - и  все успею написать. Не успела, время вышло, и Самосвал позвал меня.

    Я начала отвечать на первый вопрос, старательно избегая смотреть ему в лицо. Выбрала объектом своего внимания точку, на доске висящей за его спиной и говорила.  Он прервал меня на второй минуте монолога и начал "валить". Задавал вопросы, которых не было в билете, но ответы я должна была знать, так как это моя специализация. Длилась эта нервотрепка минут двадцать.

    - Евгения, - проникновенным голосом сказал Самосвал, - вы не готовы.

    Я возмутилась.

    - Геннадий Николаевич, но ведь я ответила на вопросы билета!

    - Ответ не полный, я вам его не могу засчитать. Вы же идете на стипендию, так?

    - Да, - подтвердила я.

    - А это был ответ на слабую троечку.

    Сжала пальцы в кулаки, до боли впиваясь ногтями в ладони. А что делать? Так хотелось взять свой рюкзак и ударить по этой противной морде. Со всей силы! Бить-бить-бить! Эх, мечты! Ничего ты, Женечка, не сделаешь, а придешь на пересдачу. Просить его бесполезно, умолять тем более. Скажешь спасибо, если сможешь сдать со второго раза, и не придется приходить на пересдачу вместе с комиссией в сентябре месяце. Козел! Ненавижу его! И если бы он брал деньги за экзамен, так нет же, он у нас не такой. Были у нас особо отличившиеся студенты, предложившие ему деньги на зимней сессии. Отчислили за неуспеваемость. А знаете, что больше всего меня возмущает? Что специальность у нас, по сути, не такая уж и популярная. Ну, кому нужны сейчас в наше время металловеды-термисты и контролеры отдела технического контроля? Да никому! Зачем же тогда, спросите вы, мы пошли учиться на этот факультет? Да потому, что нам необходимо высшее образование, и все. Если бы у нас были деньги, мы бы учились на экономическом факультете. Хотя я бы не пошла, терпеть не могу экономику и все, что с ней связано.

    - Вы можете идти, - прервал мои мысли голос Самосвала.

    Я поднялась из-за стола и потянулась за листочком, на котором были записаны мои ответы. Его рука накрыла мою, я вздрогнула от неожиданности и омерзения. Посмотрела Самосвалу в глаза.

    - Это останется у меня до пересдачи. Я вам настоятельно советую выучить этот билет так, чтоб от зубов отскакивало. Вы меня поняли?

    Нехотя кивнула и отдернула руку, еле сдерживая себя, чтоб не вытереть ее о свои джинсы.

    - Когда пересдача? – решила спросить я.

    - С понедельника на кафедре будет вывешено новое расписание консультаций. Вы можете прийти в любой день.

    Молча развернулась и прошла к третьему ряду снизу. На крайнем столе лежал мой рюкзак, рядом с ним сидела Маринка, моя подруга.

    - Удачи, - прошептала я.

    - Евгения, еще одно слово, и ваша подруга получит двойку за экзамен, а вы придете его сдавать в сентябре.

    - Извините, Геннадий Николаевич, - повинилась я.

    Спустилась по ступенькам вниз и, потянув на себя тяжелую дверь, обернулась и громко сказала:

    - Ни пуха, ни пера!

    - Бойко, еще одно слово..., - не выдержал Самосвал

    - К черту! – прозвучал в ответ нестройный хор голосов.

    Я закрыла за собой дверь и улыбнулась. Потом, вспомнила о том, что хоть это был и последний экзамен, я все же умудрилась его завалить. Придурок! Раздраженно стукнула рюкзаком по стене. Не помогло. Сейчас самое лучшее для меня это выйти на улицу, пройтись к нашей курилке и сесть возле стены с сигаретой в руках. Черт! Я бы его убила, если бы была уверена, что мне за это ничего не будет. Взяла бы в руки кирпич и стукнула его прямо по голове, а лучше по лицу, чтоб стереть это ненавистное выражение презрения к окружающим.

    Повесила рюкзак на плечо и пошла прямо по коридору. Повернула налево и, поднявшись по ступенькам вверх, с трудом открыла дверь на улицу. Выскользнула наружу, зажмурила глаза от яркого света, потом все же попыталась рассмотреть стоящих людей недалеко от входа. Я надеялась на то, что увижу своего тезку и по совместительству старосту группы.

    К моему сожалению и к радости, я его действительно обнаружила. Он стоял в компании парней, которые были старше нас на год и учились на экономическом факультете. Никогда не могла понять, что заставляет Женьку общаться  с ними. Они же скучные! У них в голове только новые автомобили, красивые длинноногие и обязательно белокурые цыпочки с четвертым размером груди. С ними абсолютно не о чем разговаривать. Откуда я знаю? Да вот, пару месяцев назад мы с Женькой, как всегда, стояли на центральном входе нашей академии со стаканчиками кофе в руках. К нам подошли эти его знакомые. Мы поздоровались, а то как-то нелепо стоять одной толпой и даже не перебросится парой слов. Но уже через пять минут, один из этих непонятных мне личностей решил окрестить меня "Мышкой". Честно, до сих пор не понимаю, почему он меня так назвал, и почему я вылила на его туфли свой кофе только тогда, когда он меня назвал "Мышкой" в третий раз. Надо было это делать сразу! Потом весь двор академии с радостью в глазах и громким улюлюканьем наблюдал за тем как я бегаю от того несчастного, которому посчастливилось вымыть туфли с помощью кофе. А он, между прочим, с сахаром был.

    Кстати, он меня так и не догнал, хотя я и бегаю не очень быстро. Просто мне повезло, именно это время выбрал наш проректор для того, чтобы появится на рабочем месте. Я то убежала дальше, а парню пришлось с ним общаться. Чем закончился разговор мне не известно, потому как я с того момента, старалась избегать его. Получалось довольно успешно, мы за эти два месяца виделись от силы три раза. Причем на далеком друг от друга расстоянии. И если при виде меня, у парня рука непроизвольно сжималась в кулак и демонстрировалась мне, то я со своей стороны, просто фыркала и проходила мимо.

    Перехватив поудобнее лямку рюкзака, чтоб в случае чего, можно было бы без проблем ударить им по фейсу того парня, который с ехидной улыбкой рассматривал меня, пока я подходила к их компании. Женька, мой староста, в этот момент разговаривал с каким-то незнакомым мне блондином. Хотя, я в принципе ни с кем не была знакома в этой компании, кроме своего одногруппника.

    - Привет, - я постаралась, чтоб интонации в моем голосе были как можно нейтральнее.

    На мое приветствие обернулась вся честнАя компания. Я слегка вздрогнула, что-то мне не очень нравится, когда так рассматривают. Кто-то кивнул головой, кто-то сказал "Привет", а кое-кто, не будем показывать пальцем на этого брюнета, который улыбался во все тридцать два зуба и это был не Женька, сказал:

    - Привет, Мышка, давно не виделись.

    - Пошел к черту, - отрезала я.

    Раздались смешки и тот блондин, который разговаривал с Женькой, повернулся ко мне и с такой же ехидной улыбкой, как и у брюнета, заметил:

    - БОгдан, похоже, тебя послали.

    Вот так, с ударением на "О". Смешно. Постойте, это как же его в детстве мама называла? Бодя? Богдашечка? Богдасюшечка? Хи-хи. Я постаралась сделать серьезное выражение лица, чтоб ненароком не выдать свои мысли.

    - И не похоже, а так оно и есть, - подтвердила я, - Жень, дай зажигалку, - попросила я старосту.

    Тот, протянул мне требуемое и спросил:

    - Ну, как?

    - Завалил...

    - Мышка, да ты хамка, - с улыбкой заметил Богдан.

    Странно, я б на его месте, сказала зарвавшейся девчонке что-нибудь похлеще. А этот стоит и лыбится.

    - Что есть, то есть, - пожала плечами и, взяв зажигалку, подкурила сигарету.

    - Ну, ничего, это не надолго, - это снова Бодя.

    Я подавилась вдыхаемым дымом и уставилась на него.

    - С чего бы это вдруг? – не поняла я.

    - Когда я возьмусь за твое воспитание, ты будешь ангелом.

    - Не дождешься, - заверила его я, - мне нимб голову жать будет.

    - Ничего, потерпишь, - парировал он.

    - Слушай, мальчик-как-там-тебя, - начала я, - отвали.

    - Богдан, - хихикнул кто-то из компании, - да она нарывается!

    Парень посмотрел на советчика и с непроницаемым выражением на лице ответил:

    - Закрой рот, я сам разберусь.

    - Удачи, - хмыкнула я, и, повернувшись к Женьке, спросила, - Ты идешь?

    Женька ничего не успел ответить, вмешался Богдан:

    - Мы с тобой еще не договорили.

    - Это ты со мной не договорил, а мне с тобой в принципе не о чем разговаривать, - и снова к Женьке, - Так как?

    Богдан подошел ко мне и, схватив за руку, раздельно произнес:

    - Ты никуда не пойдешь, пока мы не поговорим.

    Я выдернула руку, развернулась к нему лицом и, выставив палец, ткнула его в грудь:

    - Слушай, Богдан, или как там тебя? Тебе давно руки ломали? Да? Так ты попроси, я тебе помогу.

    - Силенок не хватит, Мышка, - улыбнулся снова он.

    Я пристально смотрела на него, наконец-то увидела то, на что раньше в принципе не обращала внимание. Заметила что глаза его серого цвета, что он довольно симпатичный парень и то, что он вообще-то выше меня, как минимум сантиметров на двадцать. А с моим мелким ростом, все кто были хотя бы приблизительно метр восемьдесят, уже могли считаться великанами. Потом до меня дошло, что он стоит и точно так же рассматривает меня.

    - Хватит, у меня черный пояс по карате, - не моргнув глазом, соврала я.

    - Какое совпадение, - ответил брюнет, и аккуратно взяв мою руку, поцеловал ее, - у меня тоже.

    Твою мать. Нет, не так. Твою мать! Я вспомнила, что мне про этого наглого брюнета рассказывал Женя, после того как я заставила Богдана побегать за мной по двору академии. Оказывается этот парень, какой-то там чемпион по карате и входит в сборную по "кияки-кияки", ну карате, то есть. Ну, и ладно, протупила, с кем не бывает? Я выдернула руку из захвата и, развернувшись, бросила Женьке:

    - Я в общагу.

    Не успела пройти и трех метров, как меня догнал Богдан.

    - Я же тебя сказал, мы не договорили.

    Вздохнув, остановилась. Повернулась и, состроив зверскую рожицу, прошипела:

    - Твои проблемы.

    - Мышка..., - начал он.

    - Женя, - отчеканила я, - меня зовут - Женя.

    - Вот и познакомились, - снова улыбнулся он.

    - Ты меня достал! – повысила голос я, - Давай, говори, что тебе от меня надо и вали к своим дружкам.

    - И в кого ты такая грубая?

    - Какая разница? – раздраженно бросила я.

    - Да я просто так спросил.

    - Чего тебе надо?

    - Тебя, - лаконично ответил брюнет.

    Я замерла на мгновение, потом сняла с плеча рюкзак, достала из него несколько мелких купюр. Точнее это были все деньги, какие у меня были с собой, швырнула их в него:

    - Можешь купить себе девочку и т****ть ей мозги, а с меня хватит.

    Развернулась и ушла, причем быстрым шагом, чтоб не догнали. К моей радости, за мной никто не бежал, даже как-то легче стало после этой мысли. Если вы думаете, что я сначала подумала, а потом сделала, то вы ошибаетесь. Уже после того, как я швырнула этому Боде деньги в лицо, я снова вспомнила, что он каратист. Ну, не будет же он бить девушку? Правда? У них же есть какой-то там кодекс Самурая, что ли. И в нем, скорее всего написано "Не прибей ближнего своего". По крайней мере, я очень на это надеюсь и вообще, достало все до чертиков и экзамен это дурацкий, и Самосвал – козел, да еще и этот дебил в придачу ко всему. Короче, сегодня не мой день, однозначно.

    В тот момент, когда я вышла из арки между двух корпусов академии, услышала, что сзади выезжает автомобиль. Зашла на бордюр и остановилась, пропуская его. Я уже говорила, что сегодня не мой день? Машина резко затормозила, перекрывая мне путь,  только успела заметить, что это какой-то черный "паркетник" 1, как с водительского места выскочил Богдан и с разъяренным выражением лица направился ко мне. Что делать? Бежать, конечно! Иначе будут бить....

    Я оглянулась, назад бежать не было смысла, там его дружки. Впереди и слева, стоит его автомобиль, остается только правая сторона, но там невысокий заборчик, чуть выше колена, а за ним клумбы – гордость нашего завхоза. Выбор, как вы понимаете, был невелик. Драться я не умела, да и Бодя мало того, что выше меня, так еще и парень, а кроме того и каратист. Куда уж нам? Снова посмотрела на брюнета, моя судьба в его лице неумолимо приближалась ко мне и, смотря на него, я четко осознавала, что сейчас меня если и не убьют, то покалечат. Плюнув на завхоза, его треклятые клумбы и на тот, факт, что еще с утра мои мокасины были чистые, несмотря на вчерашний дождь, я перепрыгнула через заборчик и побежала.

    Как вы уже догадались, бегала я не долго. Не успела преодолеть даже половины пути, как меня схватили, приподняли в воздухе и снова поставили на мокрую траву. Хорошо, что хоть вниз не повалил, а то была бы у нас борьба в грязи, как по телевизору показывают. Парень прижал меня к груди и прошипел на ухо:

    - Добегалась, Мышка.

    Слушала его голос с обреченностью и понимала, что все, я действительно добегалась. Попыталась вывернуть ситуацию в свою пользу, в надежде на его благоразумие:

    - Ладно, давай поговорим. Только руки убери и я выслушаю все то, что ты хотел мне сказать.

    - Нет, - жестко ответил парень, - теперь мы будем разговаривать на моих условиях.

    Он с какой-то легкостью развернул меня к себе лицом, приподнял вверх и забросил к себе на плечо. А потом, как будто не замечая моего веса, непринужденно пошел по все той же злосчастной клумбе в обратном направлении. Прямо перед моим лицом была его кхм, задница, обтянутая джинсами. Надо сказать довольно таки симпатичная. Я, не долго думая со всей силы хлопнула рукой по ней, и тут же получила ответный шлепок, не больно, но довольно чувствительно. Ойкнула и попыталась выкрутиться, к сожаленью моя попытка не увенчалась успехом.

    - Куда ты меня тащишь? – прошипела я от злости, самой себе напоминая змею.

    - В машину, - последовал лаконичный ответ, - не дергайся, а то упадешь.

    Ну, да логично. А ты чего хотела? Цветов, поцелуев и признаний в любви, что ли? Ага, сейчас!

    Возле автомобиля Богдан остановился, вытягивая ключи из кармана. И буквально через мгновение чертыхнулся. Следом прозвучал смутно знакомый мужской голос:

    - Богдан, что за вид? И кого ты там тащишь?

    Парень чуть ослабил захват, позволяя мне соскользнуть по его телу вниз, затем развернул к себе спиной и приобнял за талию, не давая  возможности отойти в сторону.  Я подняла глаза от начищенных черных ботинок говорящего и увидела нашего проректора собственной персоной.

    - Твою мать! – кажется, я это сказала вслух.

    - Это не моя мать, - прошипел мне в ухо Богдан.

    - Да, - согласился проректор, - я его дядя. А вы кто, позвольте узнать?

    - Я..., - закончить фразу не получилось, потому как в этот момент Богдан ущипнул меня за попу.

    Я в ответ, попыталась его отпихнуть и зло посмотрела на него. Он с милой улыбкой сообщил своему... Дяде? Вот же, гадство!

    - А это моя девушка, - и кивнул в подтверждении своих слов, сильно сжимая рукой мою талию.

    - Женя, - прошипела я.

    - Виктор Александрович, - кивнул мне в ответ проректор.

    - Я в курсе, - буркнула в ответ.

    Брюнет прижал меня к себе еще сильнее, похоже, завтра там будут синяки.

    - А Богдан, к моему сожаленью, познакомил нас только сегодня, - притворно вздохнул проректор.

    - Приятно познакомиться, - запоздало вспомнила я.

    - Взаимно, - ответил Виктор Александрович, - ну, не буду вам мешать. И да, племянничек, завтра жду тебя к нам на ужин. Естественно вместе с твоей девушкой, - кивнул на меня.

    И ушел, не оборачиваясь, правда, напоследок сказав:

    - Учти, отказ я не принимаю!

     Я стояла, пытаясь собрать свои глаза и мысли в кучу. Вот это я попала! Богдан стоял молча, все так же сжимая рукой мою талию, не давая сделать нормальный вдох. Не придумав ничего лучше, для того чтобы вывести его из этого состояния оцепенения, расслабилась в его объятиях, имитируя обморок. Почувствовала, как Богдан снова чертыхнулся, кстати, как оказалось на нем очень удобно лежать, а не только ездить у него на плече. Какой комфортный парень!

    -Эй, ты чего?

    Ну, дурак! В обморок я упала, что ж тут непонятного? Естественно, мои мысли остались так и невысказанными вслух.

    Парень убрал руку, я так поняла, для того чтобы перехватить меня поудобнее. Воспользовавшись моментом, попыталась по нему соскользнуть на землю. Не получилось.

    - Да что ж сегодня за день такой?

    Абсолютно с тобой согласна, какой-то он хреновый этот день. Порядочной девушке даже в обмороке полежать спокойно не дают. Положил бы меня на землю, и валил бы отсюда по своим делам, а я по своим. Так нет же, подхватил меня на руки и понес к пассажирскому месту с другой стороны автомобиля. Я наблюдала за ним сквозь ресницы, боясь, что вот сейчас он внимательней посмотрит на мое лицо и поймет, что все это притворство. Пожалуй, он мне нравится. Точно. Не смотря на то, что хам он еще тот. Вон на руках меня носит, красота! Возле двери парень поставил меня на землю и, прижав к себе одной рукой, полез за ключами в карман. Интересно, а чем это от него пахнет? Я сделала глубокий вдох, принюхиваясь. Хм, что-то такое цитрусовое, кажется лимон, а может быть и лайм. Приятно, однако.

    - Мышка, хватит притворяться, - вкрадчиво попросил он.

    Я усиленно делала вид, что все еще без сознания, нехотя признаваясь самой себе, что мне нравится и тот, факт, что он добивается того, чего хочет. Хотел со мной поговорить? Пожалуйста. Довел до обморока и разговаривай, сколько душа твоя хочет. И по фигу, что я молчу.  

    Богдан все-таки усадил меня на переднее сидение джипа и, пристегнув ремнем безопасности, закрыл дверцу. Рюкзак! – осенило меня, - я не помню, куда делся рюкзак! В этот момент зазвонил мобильный телефон, лежащий в переднем кармане джинсов. Я вытащила его и озадаченно посмотрела на дисплей. Звонил мой староста. Странно...

    - Алло, - сказала я в трубку.

    Открылась дверь и на водительское место сел Богдан, с моим рюкзаком в руках. Интересно и где он его нашел? Он с улыбкой посмотрел на меня:

    - Значит, я был прав!

    - Тсс, - я прижала палец к губам.

    - Первый раз....

    - Тихо! – шикнула на него я.

    - Я...

    - Жень, подожди, - прервала я монолог старосты.

     - Богдан, пять минут. Через пять минут я в полном твоем распоряжении. Просто помолчи.

    Парень пожал плечами и, забросив рюкзак на заднее сиденье, уставился на меня.

    И снова одногруппнику:

     - Да, Жень. Что? Так и сказал? Хорошо, сейчас буду.

    Отключила телефон и задумчиво посмотрела на Богдана.

    - Извини, - просто сказала я.

    - За что? – уточнил он.

    - За то, что бросила в тебя деньгами.

    - Знаешь, так меня еще никто не посылал, - задумчиво ответил парень, смотря мне в лицо.

    - Так, все. Я осознала свою вину. Давай поговорим в следующий раз, а сейчас мне надо вернуться.

    - Хорошо, поехали.

    - Стоп! Ты никуда со мной не идешь и не едешь! - снова начала заводится я, и подергала дверную ручку, которая почему-то не открывалась.

    - Женечка, а я ведь тебя еще не простил.

    - А так все хорошо начиналось, - вздохнула я и развернулась к нему, - Что тебе надо от меня? Только давай по возможности коротко, меня там один козел ждет.

    - Женька, что ли? – удивился парень.

    - Нет. Не важно...

    - Понятно, не хочешь по-хорошему, будем по-плохому. Значит, сейчас я тебя отвезу обратно, жду тебя, и потом едем в какое-нибудь кафе. Хотя нет. Зачем в кафе? Мы поедем ко мне и там спокойно поговорим.

    - Это как? – не поняла я.

    - Молча, хотя можешь спеть что-нибудь.

    - Я с тобой никуда не поеду, - отрезала я.

    - Поздно, - с ухмылкой ответил Богдан, выезжая на дорогу.

    - Вообще-то мне в другую сторону, - повысила голос, сама себе удивляясь.

    - Я в курсе, - так же улыбаясь, ответил он.

    - Да что ты себе позволяешь? Кто тебе дал право все решать за меня?

    - Ты моя девушка. Помнишь? И нам с тобой завтра предстоит поход в гости. Ты же не хочешь расстроить моего горячо любимого дядю? Правда?

    - Черт! – чуть не рыдая от бессилия и злости, простонала я.

    - Вот именно, - поддакнул он, разворачивая автомобиль и пропуская машину с правой стороны, поехал обратно.

    - Господи, - взмолилась я и подняла глаза к потолку автомобиля, - ты же все можешь! Сделай так, чтоб это был дурной сон! А? Чтоб этот идиотский экзамен, вместе с придурком Самосвалом был только завтра! Я тогда, честно-честно, приду самой последней и выучу этот конченый билет. А потом выйду из здания через центральный вход и не увижу этих... этого... Ну, ты меня понял, Господи!

    - Ума попроси, - подсказал Богдан.

    - Точно, - обрадовалась я, - Дай мне ума, Господи! Чтоб я сначала думала, а потом делала!

    - Денег у него еще попроси, - хмыкнул парень.

    - Ага, - согласилась я и снова посмотрела вверх на потолок джипа, - и денег мне дай, Господи!

    Богдан залез одной рукой в карман и, достав из него какие-то бумажки, сунул их мне.

    - Что это за деньги? – не поняла я.

    - А это я выполняю твою просьбу, - снова усмехнувшись, ответил парень.

    - Спасибо тебе, Господи, за то что не оставил без внимания просьбу Рабы твоей Божьей Евгении. И тебе, Раб Божий, - я сидя поклонилась, - отдельное мерси.

    - Это твои деньги, - уточнил Богдан.

    - Я так и поняла, - ответила, складывая купюры в тоненькую стопочку и пряча их в карман.

    Потом снова повернулась к парню:

    - Богдан, а вот мне интересно, тебе что, заняться больше не чем?

    - Тебе что-то не нравится?

    - Представь себе, да!

    - У меня не настолько бурная фантазия, чтоб представлять себе всякий бред.

    А... Э....У меня нет слов. Нет, серьезно!

    - Да, тяжело, наверное, жить с ограниченной фантазией. Ну, ты не переживай, сейчас от чего только не лечат. Может тебе таблеточки стоит какие-нибудь попить? А? Ты не узнавал? А хочешь, я у сестры своей спрошу? Она у меня медработник и пару лет назад работала в специальном учреждении для таких как ты.

    - Это для каких интересно?

    - Ну, вот у кого проблемы с фантазией, с восприятием действительности. Знаешь, ты главное не думай, ты не один такой, ага. У них там целая больница такая.

    И я подленько так захихикала.

    - Я тебе прибью когда-нибудь, - пообещал мне Богдан и, протянув руку, с силой дернул меня за волосы.

    - Ай, псих! – я потерла затылок, - Больно же! Тебе точно лечиться надо. Сначала кулаки мне под нос тычешь, теперь вот за волосы хватаешь. А дальше, что будет? Или у тебя привычка с детсада осталась? Рожки, дули, кулаки – это признаки любви?

    Я вовсю пользовалась тем, что Богдан занят дорогой и не может мне ничего сделать. Ну не убьет же он меня, в самом деле? А так, хоть оторвусь на полную катушку. Да и настроение повышается оттого, что можно его подразнить безнаказанно.

    - Точно, Богдан, я поняла! Ты в меня влюбился! Наверное, ночами не спишь, да? От еды отказываешься, в подушку обо мне вздыхаешь. Я надеюсь, ты еще не обзавелся моей фотографией в своем телефоне?, - и потянулась за его мобильным, который лежал в специальном мешочке справа от руля.

    Богдан выхватил телефон первым и положил его себе под, хи-хи, попу.

    - Да, ладно, - не поверила я, - ты что, серьезно?

    - Что именно? – невозмутимо так спросил, как будто и не выхватывал у меня только что, практически из рук, телефон.

    - У тебя есть моя фотография? А на фига?

    - Нет у меня твоей фотографии, - отрезал он.

    - Ну, слава богу! А то я не уверена, что фетишизм сейчас лечится.

    Я продолжила хихикать.

    - Мышка, еще одно слово..., - Богдан припарковал автомобиль во внутреннем дворике корпуса с лаконичным названием "Б"

    - И? – поинтересовалась я из вежливости, пытаясь отстегнуть ремень безопасности.

    В общем, ничего не получилось. Этот псих, вместо того, чтоб нормально и общедоступным языком объяснить что будет, схватил меня за руку, потянул на себя и поцеловал. Первой же моей мыслью было отпихнуть его, но неожиданно для себя самой мне понравилось, и забыла, что хотела сделать. Целовался Богдан просто офигительно, и если поначалу поцелуй был очень нежным, то через пару мгновений превратился в страстный и безумно возбуждающий. Жаль, что все это не будет иметь продолжения...

    Я отодвинулась, пытаясь набрать в легкие воздуха, и только тогда заметила, что вцепилась в его плечи. "Ну, давайте, миленькие, отцепляетесь от него! Я знаю, что вам приятно держаться за его плечи, а еще и поглаживать аккуратно вот так и здесь, но надо уходить". Пальцы с неохотой разжались, и я похвалила себя за силу воли.

    - И что это было? – рискнула уточнить.

    - Повторить? – с улыбкой отозвался Богдан.

    - Не надо! – испугалась я.

    - Хорошо, - согласился он и снова меня поцеловал.

    Ах, он так! И я аккуратно прикусила его язык. А чего он ко мне опять полез?

    - Ты сего? – просипел обиженно Богдан.

    В ответ пожала плечами, так и не отпуская свою законную добычу. Блин, ну откуда я знаю?

    - Осай ясык! – возмутился парень.

    Я разжала зубы.

    - Да забирай на здоровье!

    Парень промычал в ответ что-то невнятное и похоже теперь проверял повреждения. Не надо переживать, я дырок там не делала!

    - Нет, ты не мышка, ты маленькая и вредная крыска! Ты зачем меня укусила? – спросил Богдан, после того как понял, что его собственность не пострадала.

    - А нечего совать свой язык, куда не просят! – авторитетно заявила я, - Так ладно, сиди здесь, зализывай свои раны, а я пошла.

    - Куда?

    - Тебе в рифму ответить или по смыслу? – я наконец-то смогла отстегнуть ремень безопасности, и теперь с ожесточением пыталась открыть дверь, - Да выпусти ты меня!

    - Пока ничего не объяснишь, никуда не пойдешь.

    - Укушу, - пообещала я.

    - Потом, - согласился или пообещал парень, я так и не поняла, - давай рассказывай.

    - Нас куратор собирает, - вот и все, надеюсь, что больше вопросов не будет.

    - Надолго?

    - Да, какая тебе разница? Хочешь ждать – сиди и жди. Не хочешь – не сиди и не жди. Ты прям как мой дедушка.

    - Такой же умный? – его глаза загорелись в предвкушении комплимента

    - Нет, такой же занудный.

    - Эх, выпороть бы тебя хорошенько, - размечтался Богдан.

    - Спасибо, не надо, я противница ролевых игр. Лучше блокировку с двери сними.

    - И кто сказал, что это лучше?

    С моей стороны возле двери стоял Женька и ожесточенно жестикулировал, показывая, что времени в обрез и еще чуть-чуть и нас с ним куратор просто поимеет. Со стороны смотрелось действительно смешно. Вздохнула и развернулась к Богдану, с сожалением понимая, что если сейчас с ним не договорюсь, то куратор меня просто со свету сживет за опоздание.

    - Богдан, мне действительно надо идти. Тебе, кажется, надо было со мной о чем-то поговорить? Давай я вернусь, и мы поедем, куда хочешь, и поговорим, о чем хочешь, честное слово.

    - А что мне за это будет?

    - Я тебя бить не буду! – клятвенно пообещала, - Решай быстрее, а то меня куратор потом в землю уроет.

    - Меня это не устраивает, - сказал, как отрезал.

    - Твои варианты, - снова вздохнула.

    - Предлагаю альтернативу..., - начал он

    - Уже страшно, - буркнула в ответ, услышал.

    - Ничего страшного, - успокоил он меня, - я тебя сейчас выпускаю, а ты за это проводишь со мною все выходные.

    - Ты - точно сумасшедший! – обрадовалась я, - И как я раньше этого не поняла?

    - Да, а ты псих. Из нас получится замечательная парочка псих и сумасшедший. Соглашайся.

    - Еще чего! Откуда я знаю, какие у вас, сумасшедших, фантазии? Может тебе через пять минут в голову взбредет пойти с крыши прыгнуть или захочется в песочнице куличик слепить. Это, что я теперь должна в песочнице сидеть и маникюр себе портить?

    Богдан взял мою руку поднес к своему лицу, покрутил в разные стороны, хмыкнул, а потом заявил:

    - Здесь портить нечего!

    Я выдернула руку, сама обсмотрела ее со всех сторон.

    - Нормальные ногти! Короче, мне надо бежать. Богдан, ну миленький, ну выпусти меня, а?

    - Я сказал, на каких условиях тебя выпущу.

    - Черт! Черт! Черт! Черт с тобой, я согласна. Но если вдруг, ты ко мне опять полезешь со своими поцелуйчиками...

    - Посмотрим, - пожал плечами парень, - а тебе вообще не интересно, что мы делать будем?

    - Богдан, мне по барабану, дверь лучше открой.

    - Ладно, - он со своей стороны снял блокировку.

    Я выскочила на улицу с рюкзаком в руках, со всей силы хлопнула дверцей, подбежала к Женьке, а потом развернулась и послала Богдану воздушный поцелуй. Боже мой, какой наивный парень!

    - Женька, пойдем, - поторопила я старосту, закидывая рюкзак на плечо.

    - Это, что такое было? – спросил он, отказываясь идти за мной и упираясь ногами в землю.

    - Где? – не поняла я, - А это! Так это твой друг псих, ты, что его не узнал?

    - А как ты оказалась в его автомобиле?

    - Это долгая история, пойдем, - я снова потянула своего друга в сторону корпуса.

    - Ничего не понимаю, - бурчал по дороге Женька, - сначала он выспрашивает все о тебе, потом привозит сюда. Ты с ним встречаешься?

    - Жень, я похожа на дуру?

    - Нет, а вот на крыску очень даже, - рядом со мной раздался голос Богдана.

    Я взвизгнула и дернулась в сторону, парень меня поймал и прижал к себе.

    - Ты что здесь делаешь? – прошипела я.

    - Тебя ловлю, - с улыбкой отозвался парень.

    - Что-то я ничего не понимаю, вы ведь терпеть друг друга не можете, - встрял в разговор Женька.

    - Да?! – удивились мы с Богданом и внимательно посмотрели друг на друга.

    - Точно! – подтвердил Женька.

    - Ах, ты..., - начала злиться непонятно почему.

    - Любимый и родной? – предположил Богдан, - Так приятно в конце дня слушать комплименты от любимой девушки.

    Я ошарашено уставилась на него. Женька, по-видимому тоже.

    - Так значит, вы все-таки встречаетесь? – удивился он.

    Помотала головой не в силах найти подходящих слов, чтоб одним предложением выразить все то, что думаю про брюнета.

    - Конечно, - ответил Богдан и, потянув меня к себе, обнял и уткнулся подбородком в мою макушку.

    Недолго думая, использовала руки, свободно висящие вдоль тела, и ущипнула его за ноги. Черт! Что ж он не ущипывается то! Богдан чуть дернулся от неожиданности, но так и не выпустил меня из объятий. Ладно, будем играть по его правилам.

    - Зая, мне надо идти, - слегка капризным тоном протянула я.

    Женька, где-то там позади нас хмыкнул. Ну да, для него этот тон, похоже, такая же неожиданность, как и для и меня. Богдан чуть ослабил объятия, позволяя мне увеличить расстояние между нами. Я поднялась на носочки и, высвободив одну руку, притянула его к себе за шею. Постаралась, чтоб на моем лице появилось выражение влюбленности, и чмокнула его в губы.

    - Жди меня и я вернусь. Только очень жди, - кажется, эта фраза из какого-то фильма.

    Уйти мне не дали, теперь уже Богдан поцеловал меня. Черт! Я ведь и забыть могу, куда мне идти там надо было. А ну-ка, соберись! Мысленно дала себе подзатыльник.

    - Не задерживайся.

    Я кивнула ему, мысленно потирая ручки в предвкушении небольшого развлечения. То, что он не дождется, для меня было абсолютно ясным, правда, тогда я еще не знала, что у Богдана на этот счет тоже имеются кое-какие соображения. Подхватив сползающий с плеча рюкзак, я позвала Женьку, и мы быстрым шагом пошли к черному входу в корпус. По дороге мой друг пытался что-то спросить про Богдана, но я шикнула на него:

    - Зайдем в аудиторию, потом поговорим. Не хочу, чтобы он нас услышал.

    Женя кивнул в ответ, а я, не удержавшись от последней пакости, развернулась и посмотрела на оставшегося позади брюнета. Он так и стоял, смотря нам вслед, я послала ему воздушный поцелуй ехидно при этом улыбаясь, а этот крэйзанутый пошел за нами. Я решила его не дожидаться и быстрее ветра помчалась в аудиторию, заметив только удивленное выражение лица Женьки, когда пробегала мимо него. Черт! А ведь с Богдана может статься, и он решит дождаться меня в коридоре.

    2

    Возле аудитории уже стояло несколько наших одногруппников в компании с Самосвалом. Среди них я заметила и Маринку с Ольгой, еще одной своей подругой и так как в этой истории они должны были сыграть немаловажную роль, я расскажу о них чуть подробнее. С Мариной мы были немного похожи внешне, обе невысокого роста, худощавые и темненькие. Только у меня глаза карие, а у Марины серые, Ольга же была высокого роста и достаточно крупной девушкой со светлыми волосами и карими глазами. Вообще в отличие от нас с Мариной, Ольга очень спокойная и уравновешенная, именно поэтому в нашей комнате, в которой мы все вместе и жили, она исполняла роль огнетушителя. Все возникавшие споры и разногласия одна подавляла одной своей фразой: "Сейчас я возьму в руки веник", а так как в комнате убирали только мы с Маринкой, Оля же занималась исключительно готовкой, то эта фраза неизменно отрезвляла нас.

    - Чего стоим? Кого ждем? – спросила я подруг, подойдя к ним.

    - Должны ключ принести от аудитории, - ответила Ольга.

    - Понятно, - протянула я.

    Затем развернулась так, чтоб было видно коридор, Богдан еще не пришел, и это вселяло в меня надежду на то, что я смогу уйти и не попасться при этом ему на глаза.

    - Что случилось? – обеспокоено спросила Марина, тронув меня за плечо.

    Вздохнув, рассказала подругам о событиях, произошедших с того момента, как я умудрилась провалить экзамен. Я надеялась на сочувствие с их стороны и моральную поддержку, вместо этого девчонки расхохотались.

    - Жень, вот вечно тебе везет, - сквозь смех выдавила из себя Марина.

    - Это еще почему? – обиделась я.

    - А кому в прошлом году серенады под окном завывали? – со смехом спросила Ольга.

    - Не мне, - открестилась я, - и вообще меня перепутали.

    - А кому весной Максик носил букеты? Все клумбы ободрал? – это уже Марина решила подколоть.

    - Ха! Нашла, что вспомнить! Я уже объясняла, что просто помогла ему с чертежами, а он мне из благодарности цветочки подарил. Стоп! Так, может, Богдану тоже нужна помощь? Никто не знает, экономисты чертят что-нибудь?

    - Вряд ли, - неуверенно отозвалась Ольга.

    - Сейчас узнаем, - пообещала я и подошла к старосте, который разговаривал с Самосвалом.

    - Жень, можно тебя на минутку?

    Парень кивнул и, извинившись перед преподавателем, отошел со мной в сторону.

    - Говори, - разрешил он мне.

    - Жень, а экономисты делают чертежи?

    Он с удивлением посмотрел на меня и осторожно поинтересовался:

    - Почему спрашиваешь?

    - Ну, - замялась я, - это сложно объяснить...

    - А ты попытайся.

    - Да вот, не могу понять, что Богдану от меня надо, - выпалила я.

    Женька заржал.

    - Поверь, он с тобой явно не чертежами заниматься будет.

    - Не угадала, - расстроено отозвалась я, не обращая внимания на смех парня.

    - Жень, что-то я не понял. Вы с ним встречаетесь?

    - Типа того, - отозвалась я и, не говоря больше ему ни слова, отошла к подругам.

    - Ну, что? – спросила Маринка.

    - Все плохо, - убитым голосом сообщила я.

    - Почему? – не поняла Ольга.

    - Похоже, Богдану чертежи от меня не нужны.

    Девчонки снова рассмеялись.

    Перед тем как зайти в аудиторию, я оглянулась, в коридоре появился брюнет. Я толкнула Маринку:

    - Вот он.

    На меня оглянулись те, кто не успел еще зайти внутрь и теперь с интересом посматривали на брюнета.

    - Чего стали? – крикнул Самосвал.

    Все попытались одновременно войти в аудиторию, от чего образовалась небольшая давка. С горем пополам мы зашли и расселись по своим местам.

    - Значит так, - начал Самосвал, после этих слов наступила тишина, - для тех, кто не сдал экзамен, я сейчас проведу консультацию

    - А остальным, что делать? – кто-то из парней выкрикнул с места.

    - Сидеть и наслаждаться процессом. Вопросы?

    Вопросов ни у кого не возникло и нам в течение сорока минут вдалбливали в голову, какие мы тупые и какой умный Самосвал. Потом он начал отвечать на вопросы, а у меня появилась возможность пообщаться  с подругами, сидевшими рядом.

    - Девочки, - шепотом позвала я, - нужна ваша помощь.

    Подруги в ожидании посмотрели на меня.

    - Мне надо выйти так, чтоб Богдан меня не увидел, а он, скорее всего, будет ждать меня в коридоре.

    - И что делать? – спросила Маринка.

    - Отвлеките его.

    - Как?

    - Третий ряд, - гаркнул Самосвал, - еще одно слово и вы экзамен не сдадите.

    Мы покорно замолчали. Через минуту, я уже писала записку:

    "Я не знаю как... Ну, притворитесь его фанатками, что ли. Номер телефона попросите... Самое главное, это вывести его на улицу"

    И дорисовав в конце записки улыбающийся смайл, я подсунула бумажку под локоть Ольги. Та взяла записку, внимательно ее прочитала и передала Маринке. Через несколько минут, записка вернулась обратно.

    "А может лучше вынести?"

    Я согласно закивала головой, улыбаясь при этом. Потом, немного подумав, написала:

    "Он какой-то там чемпион по карате, спросите, где он занимается и скажите, что тоже хотите!!!"

    Подруги пожали плечами и написали:

    "Стать чемпионами?"

    Я покрутила пальцем у виска.

    - Бойко, вы что-то хотели сказать? – спросил Самосвал.

    - Нет, - открестилась я.

    Выждав еще немножко, накатала ответ:

    "Не тупите! Так что, поможете?"

    Через минуту совещания, пришел ответ:

    "А чем он тебе не нравится?"

    Я задумалась.

    "Он наглый и самоуверенный, терпеть не могу таких!!!"

    "С каких это пор?"

    "С сегодняшнего дня"

    "Хи-хи! Ладно, постараемся!"

    С улыбкой на лице я принялась слушать Самосвала, правда практически ничего не поняла, потому что не знала, какой ему задали вопрос.

    После окончания консультации, Самосвал ушел из кабинета. Еще раз проинструктировав подруг, я приготовилась ждать. В аудитории оставалось еще несколько человек из нашей группы, которые разбирались с экзаменационными вопросами. Поэтому я, недолго думая, подсела к ним, периодически проверяя на телефоне, сколько прошло времени.

    Минут через пятнадцать я выглянула в коридор. Пусто. Слава Богу! Значит, у Ольги с Маринкой все получилось. Вышла из аудитории и закрыла за собой дверь. Достав мобильный из кармана, позвонила Марине.

    - Вы где? – шепотом поинтересовалась я.

    - На улице, возле входа.

    - Уведите его оттуда.

    - Нет, - отозвалась подруга и отключилась.

    Черт! Значит, придется лезть через окно. Вернулась в аудиторию и, не обращая внимания на удивленных одногруппников, подошла к окну и попыталась открыть его.

    - Оно забито, - кто-то из девчонок подсказал мне.

    Я снова чертыхнулась и еще раз дернула оконную ручку на себя. И что делать? Вспомнила! На этом этаже есть мужской туалет, значит можно воспользоваться тем окном. Вышла из аудитории и, поправив лямку рюкзака, двинулась по коридору в сторону туалета. Возле него никого не наблюдалось, но на всякий случай, перед тем как зайти внутрь прислушалась. Мало ли, вдруг там кто-то есть? За дверью была абсолютная тишина. Похоже, мне повезло, и туалет пуст. Внезапно открылась дверь и я еле успела отскочить, чтоб не получить ею в лоб. На меня удивленно смотрел блондин из компании Богдана. Да что ж за день сегодня такой?

    - Ты что здесь делаешь? – удивленно спросил блондин.

    Я, не обращая внимания на вопрос, спросила:

    - Там больше никого нет?

    - Нет, - так же удивленно отозвался он.

    - Ага, ну пока.

    Я отодвинула его в сторону и зашла внутрь.

    - Это мужской туалет.

    Я хмыкнула:

    - Ну и что? – и закрыла перед его носом дверь.

    Фу, ну и запах! Ну, почему в женском туалете все по-другому? Зажимая нос рукой, подошла к окну, открыла его и выглянула наружу. Прямо под ним был навес, на который можно было достаточно легко слезть. А вот дальше начиналось самое интересное... Расстояние от крыши до земли было метра два, а я высоты боюсь. Хотя если выбирать между Богданом и боязнью высоты, брюнета я, пожалуй, боюсь больше. Достала из рюкзака влажные салфетки и вытерла ими подоконник. В этот момент открылась дверь.

    - Занято! – рявкнула я.

    Дверь закрылась. Блин, никакого уединения! Открыла дверь в кабинку и выбросила использованные салфетки. Посмотрела с сомнением на свои руки и на дверную ручку. Хрен его знает, чем они тут занимаются! Достала последнюю салфетку, вытерла руки и выбросила ее через окошко вместе с упаковкой. Так-с, теперь осталось самое сложное, влезть на подоконник, потом спрыгнуть с крыши вниз и не переломать себе ничего при этом. Фигня! Только почему тогда коленки трястись начинают? А может, ну его? Вернусь и как белый человек выйду через черный вход. Нет, не пойду! С маньяками я не общаюсь! Так, что давай, Женечка, ноги в руки, в общем, как-то так и агла!

    Глубокий вдох, затем выдох. Может, перекур? Соберись, тряпка! Лезь, давай! Залезла на подоконник, а затем спустилась на крышу. Я сделала это! Главное не становится в полный рост, а то вдруг крыша не выдержит меня и съедет! Достала из рюкзака сигарету и прикурила ее. Сейчас-сейчас, я немножко передохну и прыгну вниз, дайте только с мыслями собраться. Выбросила окурок, приготовилась, и...

    - И что это ты делаешь? – спросил мужской голос.

    Тьфу, ты, блин! И как он умудрился меня найти? Богдан, чтоб его!

    - Загораю, - буркнула в ответ, аккуратно перемещаясь к самому краю крыши.

    По идее, я должна успеть спрыгнуть отсюда и убежать.

    - Ты, заболела? – с надеждой спросил брюнет.

    - Не дождешься, - гордо ответила я.

    - Мышка, лезь обратно, - вкрадчиво попросил Богдан.

    - Еще чего! – хмыкнула я.

    - Если не вернешься, я сам к тебе спущусь.

    - Я не веду переговоры с маньяками! – с гордостью ответила я и посмотрела вниз.

    - Понятно, - как мне показалось, с ухмылкой ответил Богдан.

    Я посмотрела в его сторону и увидела, что он уже залазит на подоконник. В голове мелькнула сценка из "Вини Пуха", когда медвежонок летел вниз с дерева и пел: "Мишка, очень любит мед. Бух! Почему? И кто поймет? Бах! В самом деле, почему? Бух! Мед так нравится ему?" И с писком "Мама!", я прыгнула вниз, приземлившись на ноги, следом получила рюкзаком по спине и, не удержавшись, плюхнулась на коленки, успев при этом затормозить руками. Вот, дура! Сначала надо было рюкзак бросать, а потом самой прыгать. Судя по тому, что крикнул Богдан, он был целиком и полностью согласен со мной.

    - Черт! – зашипела от боли я, увидев ободранные об щебенку руки.

    Рядом аккуратно спрыгнул брюнет.

    - Живая?

    - Пошел к черту! – огрызнулась я.

    Он поднял меня рывком. От боли, возникшей в ногах, я громко и отчетливо матюгнулась.

    - Судя по интонации, живая.

    - Богдан, уйди! Я тебя очень прошу! Просто уйди! – попросила я, но, тем не менее, вцепилась в его плечо.

    - И бросить тебя такую грязную и ободранную? – он наклонился, рассматривая мои ноги.

    - Что там? – со страхом спросила я.

    - Все нормально. Жить будешь, но не долго!

    Я стукнула его по плечу и снова вцепилась в него, удерживая равновесие.

    - А будешь руки распускать, брошу тебя здесь.

    Проигнорировав его последнюю фразу, я нагнулась, рассматривая ноги.

    - Твою мать! – на правой коленке разодраны джинсы и идет кровь.

    - Идти сможешь? – поинтересовался Богдан.

    1 2 3 4 5

    www.litlib.net

    Кошки-мышки читать онлайн, Рика Снежная

    Annotation

    Это небольшой рассказ, который я хочу подарить своим подругам: Жене Чепенко, Айруше, Ане Кувайковой, Надюше Чаруш, Кире Александровой, Мит Юлечке, Марковой Танюше, Гайе Антонин (если она это читает) И конечно, моим постоянным читателям. Просто у меня было такое настроение... И рассказ задумывался как драма о жестоком преподавателе и о том, как бороться с такими как он. НО! В общем получилось как всегда, я не умею писать по-другому... Огромнейшее спасибо за обложку Танюше Марковой

    КОШКИ -МЫШКИ

    Жанр: любовный роман

    Форма: рассказ

    1.

    Чуть дрожащими от волнения руками я вытащила билет из веера лежащего перед моим личным кошмаром.

    - Двадцать три, - выдохнула, испытывая облегчение от сознания того, что этот билет я учила.

    Мой кошмар по имени Геннадий Николаевич, обладатель звучной фамилии Самофал, снисходительно кивнул головой и записал в журнал, лежащий на столе, напротив моей фамилии номер билета. Сволочь! Ненавижу его! Когда эта кобелина пришла к нам в аудиторию первого сентября и сообщила, что является нашим куратором, я готова была в истерике биться головой об стенку. Сука! В тот момент мы, студенты третьего курса, специальности "Металловедения и Термообработки металлов", а попросту МТ, поняли, как мы попали. Про этого преподавателя ходили легенды среди студентов и далеко не все они были веселыми и безобидными. Точнее они все были самые мрачные. В свои тридцать лет, Геннадий Николаевич уже являлся доцентом кафедры, что, поверьте, для большинства других молодых преподавателей было недостижимой мечтой. Благодаря протекции своего папочки или все-таки благодаря своему труду, в чем я сильно сомневаюсь, но факт оставался фактом – Самосвал, так мы называли его между собой, был доцентом. Это звание накладывало на него свой отпечаток. Вообще, он и без этого был бы козлом, а так он еще был и заносчивой скотиной.

    Что самое главное на сессии для студента? Нет, не знания, а нормальный преподаватель, у которого можно списать, желательно из конспекта лекций, в крайнем случае, воспользоваться шпаргалкой. На зачетах и экзаменах Самосвала, об этом можно было только мечтать. Поворот головы – расстрел на месте. Лишний вздох, и ты пересаживаешься на первую парту, пред ясны очи Геночки. Хотя, глазки были у него далеко не ясными, да и сам он был, как по мне, крайне неприятным типом. На голову выше меня, когда я была без каблуков и почти вровень со мной, когда я не забывала о том, что девушка и надевала юбку и туфли на десятисантиметровом каблуке. Гена, правильнее будет называть его, заменяя в первом слоге букву "Е" на "Э", кроме того, что читал лекции на нашей кафедре, вел занятия и на военной кафедре. У него было какое-то звание, я в них вообще не разбираюсь, но пару раз видела его в военной форме. А так как мужчиной он был крупным, то мне почему-то напоминал в ней эдакого колобка, ну или пончика, с соломинками ручками-ножками. Хотя лично он себя считал неотразиым, иначе как объяснить тот факт, что при наличии такой фигуры, мутных голубых глазок и жиденьких волосиков, еле прикрывающих лысинку на голове, он еще и пытался заигрывать с девушками. Причем, чтобы далеко не ходить и не мучаться Гена выбрал для своих любовных подвигов студенток.

    Возможно, вы мне не поверите и скажите, что все решается  в наше время. Достаточно просто пойти в деканат или к заведующему кафедры, и пожаловаться на ненавистного преподавателя, если бы не одно но. Никто не хотел быть тем козлом отпущения, который обязательно появится, как только наш Самосвал узнает об этом. Нам мерещилась круговая порука среди преподавателей. Мы были глупы, трусливы и не видели дальше своего носа, поэтому предпочитали смириться с тем, что приготовила нам судьба в лице Геннадия Николаевича и терпеть. Не все, правда из нас были смиренными, парни на военной кафедре как-то сумели с ним договориться и теперь каждую пятницу вместе ходили пить пиво. Он позволял называть его Гена и на "ты", но только не в учебное время, поблажек для себя во время обучения они так и не добились. Нам же девушкам было сложнее, приходилось, сжимая пальцы в кулаки молчать. Не у всех, конечно, все было именно так. Некоторые общались с ним вполне свободно, благодаря родителям, которые работали на нашей кафедре. Как-то так получилось, что у нас была своего рода элитная группа, в плане родителей студентов. Но не всем везло, так как им, оставались еще и студентки, у которых не было работающих в академии родственников и они не были парнями, с которыми можно было бы выпить пиво. Таких нас в группе было шесть человек. Мы молчали и зубрили, и не ночами не спали и все равно нас валили, но мы не сдавались. Да, нам ставили тройки, но мы пытались брать измором и приходили на пересдачу. Иногда нас просто тупо выгоняли, потому как мы приходили не тогда, когда у Самосвала было время для консультаций, а тогда когда у нас самих было это самое свободное время. И знаете, сколько бы мы не учили, все равно находился какой-то момент, на котором нас можно было завалить. Смешно. Сейчас это действительно смешно. Ну, кому в наше время нужна информация о том, что такое "Мартенсит закалки" или "Вторичная кристаллизация"? Да никому. Практически никто этого не знает, при условии, что никак не связан с металлом. Никому это не надо.

    Я сосредоточено писала ответ на третий вопрос билета. Закусывая зубами колпачок ручки, поднимая глаза вверх и пытаясь рассмотреть необходимые слова на потолке. Вспоминала и снова опускала глаза вниз к листочку, на котором уже были записаны ответы на два вопроса из трех.  Старательно выводила буквы, не забывая о том, что сейчас мне еще придется идти и отвечать устно. Аккуратные строчки ложились на лист бумаги: "Диффузионный отжиг применяется в тех случаях, когда в стали наблюдается внутрикристаллическая ликвация. Выравнивание состава в зернах аустенита достигается диффузией углерода и других примесей в твердом состоянии, наряду с самодиффузией железа..." Еще пять минут, - думала я, - и  все успею написать. Не успела, время вышло, и Самосвал позвал меня.

    Я начала отвечать на первый вопрос, старательно избегая смотреть ему в лицо. Выбрала объектом своего внимания точку, на доске висящей за его спиной и говорила.  Он прервал меня на второй минуте монолога и начал "валить". Задавал вопросы, которых не было в билете, но ответы я должна была знать, так как это моя специализация. Длилась эта нервотрепка минут двадцать.

    - Евгения, - проникновенным голосом сказал Самосвал, - вы не готовы.

    Я возмутилась.

    - Геннадий Николаевич, но ведь я ответила на вопросы билета!

    - Ответ не полный, я вам его не могу засчитать. Вы же идете на стипендию, так?

    - Да, - подтвердила я.

    - А это был ответ на слабую троечку.

    Сжала пальцы в кулаки, до боли впиваясь ногтями в ладони. А что делать? Так хотелось взять свой рюкзак и ударить по этой противной морде. Со всей силы! Бить-бить-бить! Эх, мечты! Ничего ты, Женечка, не сделаешь, а придешь на пересдачу. Просить его бесполезно, умолять тем более. Скажешь спасибо, если сможешь сдать со второго раза, и не придется приходить на пересдачу вместе с комиссией в сентябре месяце. Козел! Ненавижу его! И если бы он брал деньги за экзамен, так нет же, он у нас не такой. Были у нас особо отличившиеся студенты, предложившие ему деньги на зимней сессии. Отчислили за неуспеваемость. А знаете, что больше всего меня возмущает? Что специальность у нас, по сути, не такая уж и популярная. Ну, кому нужны сейчас в наше время металловеды-термисты и контролеры отдела технического контроля? Да никому! Зачем же тогда, спросите вы, мы пошли учиться на этот факультет? Да потому, что нам необходимо высшее образование, и все. Если бы у нас были деньги, мы бы учились на экономическом факультете. Хотя я бы не пошла, терпеть не могу экономику и все, что с ней связано.

    - Вы можете идти, - прервал мои мысли голос Самосвала.

    Я поднялась из-за стола и потянулась за листочком, на котором были записаны мои ответы. Его рука накрыла мою, я вздрогнула от неожиданности и омерзения. Посмотрела Самосвалу в глаза.

    - Это останется у меня до пересдачи. Я вам настоятельно советую выучить этот билет так, чтоб от зубов отскакивало. Вы меня поняли?

    Нехотя кивнула и отдернула руку, еле сдерживая себя, чтоб не вытереть ее о свои джинсы.

    - Когда пересдача? – решила спросить я.

    - С понедельника на кафедре будет вывешено новое расписание консультаций. Вы можете прийти в любой день.

    Молча развернулась и прошла к третьему ряду снизу. На крайнем столе лежал мой рюкзак, рядом с ним сидела Маринка, моя подруга.

    - Удачи, - прошептала я.

    - Евгения, еще одно слово, и ваша подруга получит двойку за экзамен, а вы придете его сдавать в сентябре.

    - Извините, Геннадий Николаевич, - повинилась я.

    Спустилась по ступенькам вниз и, потянув на себя тяжелую дверь, обернулась и громко сказала:

    - Ни пуха, ни пера!

    - Бойко, еще одно слово..., - не выдержал Самосвал

    - К черту! – прозвучал в ответ нестройный хор голосов.

    Я закрыла за собой дверь и улыбнулась. Потом, вспомнила о том, что хоть это был и последний экзамен, я все же умудрилась его завалить. Придурок! Раздраженно стукнула рюкзаком по стене. Не помогло. Сейчас самое лучшее для меня это выйти на улицу, пройтись к нашей курилке и сесть возле стены с сигаретой в руках. Черт! Я бы его убила, если бы была уверена, что мне за это ничего не б ...

    knigogid.ru

    «Кошки-мышки» – читать

    Джеймс Паттерсон

    Пролог

    Поймать паука

    Вашингтон, округ Колумбия

    Дом Кросса находился всего в двадцати шагах, и это обстоятельство вызывало у Гэри Сонеджи приятную дрожь. Выдержанное в викторианском стиле строение, крытое белым гонтом, отличалось удивительной ухоженностью. Сонеджи, наблюдавший за домом через Пятую улицу, медленно оскалил зубы, что вполне могло сойти за уродливую улыбку. Все складывалось превосходно. Он явился сюда за тем, чтобы расправиться с Алексом Кроссом и его семьей.

    Глаза Сонеджи перебегали от окна к окну, фиксируя все: от накрахмаленных белых кружевных занавесок и старенького рояля на веранде до запутавшегося в водосточной трубе у крыши воздушного змея с изображением Бэтмена и Робина. «А змей-то Деймона», –подумал Гэри.

    Пару раз его взгляд улавливал силуэт пожилой женщины – бабушки Кросса – неторопливо проплывавший за занавесками окон первого этажа.

    Долгая бессмысленная жизнь Бабули Паны вскоре должна была закончиться. От сознания этого Сонеджи почувствовал себя еще лучше. «Наслаждайся каждым мгновением. Остановись и ощути запах роз, –напомнил он себе. – Вдохни аромат, а затем сожри розы Кросса от лепестков до шипов».

    Наконец, соблюдая осторожность и держась в тени, Сонеджи медленно пересек улицу, после чего растворился среди подстриженной аллеи, тисы которой, словно часовые, выстроились перед домом.

    Бесшумно он подобрался к выбеленной двери подвала, расположенной со стороны веранды, неподалеку от кухни. Подвал закрывался на висячий замок, справиться с которым для Сонеджи не представляло труда.

    Итак, он в доме Кросса!

    Сонеджи находился в подвале: это помещение было ключом для тех, кто искал такие ключи, и стоило тысячи слов. Оно было достойно тысяч страниц следственных отчетов и тысяч фотографий.

    Подвал играл важнейшую роль в ближайших планах Гэри – в планах убийства Кросса и его близких!

    В помещении не было больших окон, но Сонеджи предпочел не рисковать и не включать свет. Достаточно было и луча фонарика, чтобы оглядеться, увидеть некоторые дополнительные подробности быта семьи и подогреть собственную ненависть, хотя она и без того выплескивалась через край.

    Пол здесь был тщательно подметен, как Гэри и ожидал. Инструменты Кросса аккуратно располагались над верстаком. Рядом на крючке висела не первой свежести бейсболка с символикой Джорджтаунского университета. Не в силах преодолеть искушение, Сонеджи напялил ее себе на голову.

    Затем он дотронулся до стопки белья, сложенного на деревянном столе и приготовленного для стирки. Это давало Гэри ощущение близости с уже обреченной семьей. Сейчас он презирал ее больше, чем когда-либо. Его пальцы пробежались по лифчику старухи, больше напоминавшему своими размерами гамак, дотронулись до нижнего белья сына Кросса. В этот момент он ощущал себя полным дерьмом и был в восторге от этого чувства.

    Потом в руках Сонеджи оказался маленький красный свитер, принадлежащий, скорее всего, дочери Алекса Дженни. Гэри прижал его к лицу, пытаясь уловить запах девочки. Он заранее предвкушал удовольствие, с каким будет убивать ее, и желал только, чтобы это происходило на глазах самого Кросса.

    Его взгляд остановился на старой боксерской груше и перчатках, висевших рядом с тапочками на одном из гвоздей. Этими вещицами наверняка владел Деймон, сын Кросса, которому сейчас уже исполнилось девять лет. Вообразив себе, как Кросс-младший колотит грушу, Сонеджи с наслаждением представил, как вышибет сердце из груди мальчишки.

    Наконец, Гэри выключил фонарик и очутился в полной темноте. Когда-то он стяжал себе славу знаменитого убийцы и похитителя детей. Вскоре он снова вернет ее себе. Он вернулся, кипя местью, от которой содрогнутся все вокруг.

    Присев и сложив руки на коленях, Сонеджи удовлетворенно вздохнул. Паутина была сплетена идеально.

    Алекс Кросс скоро умрет. Как, впрочем, и все те, кого он любит.

    Лондон

    Убийца, терроризировавший всю Европу, звался просто мистер Смит.Без всякого имени. Смитом он сделался благодаря бостонским журналистам, а затем и вся полиция называла его не иначе. Он сразу же смирился с данным ему прозвищем: так дети воспринимают имя, присвоенное им родителями, каким бы неблагозвучным или прозаическим оно ни казалось на первый взгляд.

    Мистер Смит такмистер Смит.

    Хотя некий пунктик, касающийся фамилий и имен, у него был. Мистер Смит даже был одержим этим. Имена жертв всегда ярко горели и в голове, и в сердце Смита.

    Самую первую жертву звали Изабеллой Калайс. После нее шли Стефани Микаэла Папт, Ивонна Урсула Дэвис, Роберт Майкл Нил и длинная вереница других.

    Смит знал этот список наизусть и мог воспроизвести его хоть в хронологическом, хоть в алфавитном порядке. Словно от этого зависела победа в лотерее или какой-нибудь замысловатой телеигре. Впрочем, его преступления имели некий смысл, и Смит действительно собирался выиграть по-крупному. Хотя до сих пор никто не мог этого понять. Ни прославленные агенты ФБР, ни легендарные сотрудники Интерпола, ни знаменитые сыщики Скотланд-Ярда. Да и вообще ни единый полицейский из тех городов, где ему приходилось совершать убийства.

    Никто не мог даже представить секретного принципа, по которому он выбирал свои жертвы, начиная с Изабеллы Калайс (а это произошло в Кембридже, штат Массачусетс еще 22 марта 1993 года) и заканчивая сегодняшней – в Лондоне.

    Сегодня жертвой стал Дрю Кэбот – старший инспектор полиции. Специалист по самым безнадежным и грязным делам. Умник, которому удалось совсем недавно арестовать одного из главарей ИРА. Убийство такого чина должно было или свести с ума весь город, или наэлектризовать обстановку в нем до предела. Утонченный и цивилизованный Лондон обожал громкие кровавые убийства не меньше, чем любой захолустный городишко.

    В этот день мистер Смит «работал» в элитном изысканном районе Найтсбридж. Он явился сюда, чтобы, как писали газеты, изучать «человеческую расу». Сих легкой руки к Смиту приклеилось еще одно прозвище – «Чужой».В основе газетной теории лежало предположение, что мистер Смит – какой-то инопланетянин. Ни одному человеку не под силу вершить то, что удавалось ему.По крайней мере, так утверждали газеты и в Лондоне, и во всей Европе.

    Мистер Смит, нагнувшись, нашептывал всякую всячину в самое ухо Дрю Кэбота, и это придавало убийству особый оттенок интимности. Любое преступление ассоциировалось у «Чужого» с музыкой. Сегодня это была увертюра к «Дону Жуану», –подобная театральщина казалась ему всегда уместной.

    Опера как нельзя лучше соответствовала процессу вскрытия «на живую».

    – Через десять минут после твоей смерти, – вкрадчиво говорил Смит, – мухи уже учуют тончайшие миазмы, сопровождающие разложение плоти. Зеленые мухи примутся откладывать крошечные яички во все отверстия твоего тела. Забавно, но это напоминает иронию доктора Сеусса: «зеленые мухи на ветчине». Я не знаю, что он имел в виду, но сама ассоциация пришлась мне по вкусу.

    Дрю Кэбот потерял много крови, но пока находился в сознании. Он был достаточно крепким: высокий, светловолосый мужчина из породы людей, девизом которых стало «никогда не говори никогда». Инспектор лишь мотал головой, пока Смит, наконец, не извлек у него изо рта кляп.

    – В чем дело, Дрю? – поинтересовался он. – Ну, скажи что-нибудь.

    – У меня жена и двое детей, – прошептал тот. – Почему ты выбрал именно меня? Почему?

    – Ну, скажем, потому, что тебя зовут Дрю Кэбот. Вот так все просто и без сантиментов. Ты являешься лишь фрагментом мозаики.

    Он снова сунул кляп в рот инспектору. Хватит пустой болтовни!

    Мистер Смит продолжал внимательно следить за Дрю, одновременно делая под звуки музыки следующий хирургический надрез на теле.

    – Перед самой смертью дыхание станет затрудненным и прерывистым. Именно это ты испытываешь сейчас, словно каждый твой вдох может стать последним. Однако полная остановка дыхания произойдет лишь через две-три минуты, – прошептал мистер Смит, этот непостижимый Пришелец. – Твоя жизнь закончится. Позволь мне первым поздравить тебя. Я говорю это вполне серьезно, Дрю. Можешь мне не верить, но я даже немного завидую тебе. Жаль, что я не Дрю.

    ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

    ВОКЗАЛЬНЫЕ УБИЙСТВА

    – Я великий Корнхолио! Как ты осмелился встать на моем пути? Я Корнхолио! – кричали дети и весело хохотали. Итак, Бивис и Баттхед наносили очередной удар, на этот раз в моем доме.

    Я закусил губу и предпочел не вмешиваться. К чему гасить безобидные всплески ребячьей энергии?

    Деймон, Дженни и я втиснулись втроем на переднее сиденье моего старенького черного «порше». Конечно, давно было пора приобрести новую машину, но никто из нас не хотел расставаться с древней колымагой. Мы были воспитаны в лучших традициях и предпочитали классику. Вся семья обожала эту старушку, хотя и называла ее то «жестянкой из-под сардин», то «облезлой клячей».

    Хотя часы показывали только без двадцати восемь утра, я уже был серьезно озабочен. Не очень хорошее начало дня.

    Прошлой ночью в реке Анакостия обнаружили труп тринадцатилетней ученицы из школы Балу. Девочку сначала застрелили, а потом сбросили в воду. Выстрел был произведен в рот, что называется у патологоанатомов «дыра в дыру».

    Чудовищная статистика порождала внутри у меня полный дискомфорт: за последние три года оставались нераскрытыми более сотни убийств молодых жительниц нашего города.Однако никто не связал эти дела вместе. Казалось, никому из власть имущих нет дела до погибших негритянок и латиноамериканок.

    Подъезжая к школе Соджорнер Трут, мы еще издали увидели Кристину Джонсон, встречающую у входа детей и их родителей. Ее приветливость лишний раз подчеркивала, насколько добрая атмосфера царит в этом учебном заведении.

    Мне вспомнилась наша первая встреча прошлой осенью при обстоятельствах, одинаково трагичных для нас обоих.

    Судьба столкнула ее и меня на одной сцене, фоном которой служило убийство маленькой нежной девочки Шанел Грин. Кристина Джонсон была директором школы, в которой училась Шанел и куда я сейчас привез своих детей. В этом учебном году Дженни пришла сюда впервые, а Деймона уже можно было считать «седым ветераном». Он посещал Соджорнер Трут четвертый год.

    – На что это вы таращитесь, лупоглазые бездельники? – обратился я к своим детям, заметив, что они так и стреляют глазами то в меня, то в Кристину, словно следят за игрой в пинг-понг.

    – Мы-то – на тебя, а вот ты таращишься на Кристину, – произнесла моя дочурка, как ведьмочка с севера, какой она частенько бывает.

    – Для вас она миссис Джонсон, – напомнил я и многозначительно прищурился.

    Дженни, казалось, не поняла намека и лишь недовольно нахмурилась в ответ:

    – Я знаю, папочка, что она – директормоей школы. Я все прекрасно понимаю.

    Несмотря на возраст, Дженни действительно неплохо разбиралась во многих секретах и взаимоотношениях между людьми. Я надеялся, что наступит день, когда она просветит кое в чем и меня.

    – Деймон, – обратился я к сыну, – а у тебя нет желания высказаться? Может быть, ты тоже хочешь блеснуть остроумием?

    Сын лишь отрицательно помотал головой, хотя губы его при этом растянулись в озорной улыбке. Ему нравилась Кристина Джонсон, как, впрочем, и всем другим. К ней одобрительно относилась даже Бабуля Нана, что меня временами настораживало. Никогда ни по одному вопросу или предмету мы не приходили с ней к обоюдному согласию, и с годами это становилось все очевиднее.

    Дети вышли из машины, и Дженни успела чмокнуть меня на прощание. Кристина издалека помахала нам рукой и двинулась в нашу сторону.

    – Ты просто образец заботливого отца, – приветствовала она меня, и ее карие глаза заискрились. – Придет время, и ты осчастливишь какую-нибудь даму по соседству. Еще бы! Мало того, что ты – добрый красавец с детьми, да еще и на классной спортивной машине. Ого-го!

    – «Ого-го» скорее относится к тебе, – парировал я. Чтобы лишний раз подчеркнуть всю красоту данного момента, могу добавить, что вокруг царило свежее июньское утро: сияющие голубизной небеса и приятно-прохладный, почти кристальный воздух. Кристина в тот день надела нежно-бежевый костюм с голубой блузкой и бежевые туфли на низком каблуке. Я приказал сердцу замолчать.

    Тем не менее, моя физиономия расплылась в улыбке, которую я не мог, да и не хотел сдерживать. К тому же, она вполне сочеталась с прекрасным днем, который только начинался.

    – Надеюсь, внутри вашей роскошной школы моих детей не обучают подобным основам иронии и цинизма?

    – Ну, разумеется, обучают. И этим занимаюсь не только я, но и все мои педагоги. Ведь мы все завзятые скептики и эксперты по иронии и цинизму. А наиболее одаренных мы учим такому-у-у… А теперь мне пора идти. Боюсь пропустить драгоценные минуты идеологической обработки детишек.

    – Что касается Дженни и Деймона, то тут вы опоздали. Они уже запрограммированы мной. Ребенок нуждается в похвалах не меньше, чем в молоке. У них самый солнечный характер во всем районе, если не на всем юго-востоке, а то и вообще во всем городе.

    – Это мы давно заметили, и ваш вызов принят. Все, пора. Бегу формировать и изменять молодое мышление.

    – Мы увидимся вечером? – внезапно для себя спросил я, когда Кристина уже повернулась, чтобы уйти.

    – Прекрасен, как сам грех, катается на роскошном «порше»… Разумеется, мы увидимся, – и она зашагала к школе.

    На сегодняшний вечер мы запланировали наше первое «официальное» свидание. Джордж, муж Кристины, погиб прошлой зимой, и теперь она считала, что уже вправе составить мне компанию за ужином. Я никоим образом ее не подталкивал к этому, но и ждать дольше тоже не мог. Со дня смерти моей жены Марии прошло уже около шести лет, и я чувствовал, что только сейчас начинаю выбираться из глубокой жизненной ямы, грозившей обернуться неизлечимой депрессией. Жизнь снова, как когда-то давным-давно, показалась мне прекрасной.

    Но, как частенько предупреждала Бабуля Нана: «Не прими за горизонт край ямы».

    «Алекс Кросс уже покойник. На неудачу или ошибку просто нет права», –подумал Гэри Сонеджи, глядя в оптический прицел, снятый им с автоматической винтовки «Браунинг». Зрелище, открывавшееся ему, согревало сердце. Сонеджи наблюдал за тем, как Кросс высадил мелкое отродье возле школы Соджорнер Трут, а потом еще некоторое время трепался со своей смазливой подружкой.

    «Думай о невозможном», –подстрекал себя Гэри, скрежеща зубами. Он сидел за рулем черного джипа «Чероки» и смотрел, как Деймон и Джанель стремглав бросились через школьный двор, размахивая руками и приветствуя своих одноклассников. Несколько лет назад, похитив в одной из вашингтонских школ двоих детей, Сонеджи чуть было не стал знаменитостью. Да, приятель, вот это были деньки!

    На какое-то время он появился на телевидении и страницах газет всей Америки, подобно мрачной звезде. И нечто похожее вскоре произойдет вновь. Он был уверен в этом. В конце концов, будет только справедливо, если его признают лучшим.

    Сонеджи позволил себе установить прицельную отметку прямо на лбу собеседницы Кросса. Так, так, так. Не правда ли, очень мило?

    У женщины были выразительные карие глаза, а ее улыбка даже с такого расстояния выглядела искренней. Подруга Алекса отличалась высоким ростом, привлекательностью и уверенностью. Директриса.Несколько локонов лежали на ее щеке. Не удивительно, что Кросс увлекся ею.

    Они составляют удивительно красивую парочку. Боже мой! Какая же трагедия и позор их ожидают! Несмотря на все пережитое, Алекс выглядел великолепно и даже напоминал Мохаммеда Али в его лучшие годы. Такая же прекрасная и ослепительная улыбка.

    Когда Кристина Джонсон направилась к кирпичному зданию школы, Кросс неожиданно повернулся и посмотрел в сторону черного джипа Сонеджи.

    Казалось, что высокий детектив смотрит прямо в глаза сидящего за рулем преступника.

    Все о’кей. Нет причин для беспокойства и волнений. Он знает, что делает. Рисковать не стоит. Не сейчас.

    Всему свое время, хотя в голове Сонеджи проигрывал предстоящее уже сотни раз. Каждое движение, начиная с этой минуты и до самого конца, он знал наизусть.

    Гэри тронул джип с места и направился к вокзалу «Юнион Стейшн». Туда, где будет совершено преступление, где разыграется первый акт театрального действа.

    – Думай о невозможном, – процедил он сквозь стиснутые зубы, – и сделайневозможное.

    После того как отзвенел звонок, и дети разбежались по классам, Кристина Джонсон медленно прошлась по длинным опустевшим коридорам школы Соджорнер Трут. Она проделывала это почти каждое утро и считала подобный променад большим удовольствием. Иногда надо побаловать себя, а эта прогулка гораздо лучше похода в кафе за чашкой каппучино.

    Пустые коридоры сверкали чистотой, как и положено в таких хороших школах.

    А ведь в недавнем прошлом ей самой вместе с остальными учителями приходилось вооружаться тряпками и отмывать затоптанные полы и грязные стены. Теперь порядок поддерживали мистер Гомес и привратник Лонни Уолкер, занимаясь этим по вечерам дважды в неделю. Как только находятся люди, разделяющие твои убеждения насчет состояния школы, и ты нанимаешь их на работу, они с удовольствием оказывают помощь. И вообще, когда люди верят во что-то доброе, оно не заставляет себя ждать.

    На стенах коридоров висели преисполненные жизни пестрые детские рисунки. Всех радовало чувство энергии и надежды на лучшее, которое они излучали. Каждое утро Кристина смотрела на эти картины и плакаты, и всякий раз ей казалось, что она подмечает какие-то новые штрихи и детали. Это благотворно влияло на ее внутреннее «Я».

    Сегодня она остановилась, чтобы в который раз полюбоваться замечательным пастельным рисунком, на котором была изображена маленькая девочка, стоящая перед новым домом и держащая за руки своих родителей. Лица у семейства на картинке были круглыми и довольными. Затем внимание Кристины привлекли иллюстрации к рассказам, прочитанным детьми в рамках школьной программы: «Наша община», «Нигерия», «Охота на китов».

    Но нынешним утром миссис Джонсон прогуливалась здесь по другой причине. Ее посетили воспоминания о Джордже, ее муже: о том, как он погиб и почему. Ей хотелось, чтобы он вернулся, и они смогли поговорить. Она хотела прижаться к нему еще раз. О Господи, как же ей нужно было поговорить с ним!

    Кристина прошла до конца коридора к двери кабинета 111, который за ярко-желтые тона прозвали «Лютиком». Дети сами придумывали названия классам, и каждый год осенью меняли их. В конце концов, эта школа принадлежала им.

    Кристина тихо и медленно приоткрыла дверь. Через узкую щель она увидела учительницу второй ступени Бобби Шоу, что-то выводившую на доске. Потом она перевела взгляд на ряды внимательно следящих за учителем мордашек, и остановилась на лице Дженни Кросс.

    В этот момент Дженни заговорила с мисс Шоу, и Кристина невольно улыбнулась. Умная и живая Дженни уже сейчас подавала большие надежды. Своими манерами и внешностью девочка удивительно походила на своего отца. Сообразительная, чувственная и прекрасная, как грех.

    Прикрыв дверь класса, Кристина прошла дальше. Погруженная в свои мысли, она и не заметила, как начала подниматься на второй этаж.

    Даже стены лестничных пролетов украшали образцы детского творчества. Дети действительно чувствовали себя здесь хозяевами. А когда ты становишься хозяином, то начинаешь заботиться о своей собственности, защищать ее и гордиться ею. Идея сама по себе достаточно проста, – удивительно, что правительство Вашингтона до сих пор не осознало такой истины.

    Чувствуя себя несколько глуповато, Кристина, тем не менее, решила взглянуть и на Деймона.

    Пожалуй, из всех учеников школы Соджорнер Трут лишь Деймона она могла смело назвать своим любимчиком. Причем она относилась к нему так еще до знакомства с Алексом. И не потому, что мальчик был развит, умен и общителен, а из-за того, что в нем уже сейчас чувствовалась настоящая личность. Это проявлялось не только в отношениях с одноклассниками и маленькой сестренкой, совсем недавно поступившей в школу, но и с учителями. Сестра была для него лучшим другом во всем мире, и он понимал, что так будет всегда.

    Наконец, Кристина направилась к своему кабинету, где ее ждала обычная работа, продолжавшаяся, как правило, десять-двенадцать часов в день. Сейчас миссис Джонсон вернулась мыслями к Алексу и осознала, что, наверное, именно из-за него она и решила взглянуть на его детей.

    Она поймала себя на мысли, что вовсе не испытывает нетерпения в ожидании сегодняшнего свидания. Кристина страшилась этого вечера, заранее паниковала и знала, почему это происходит.

    Незадолго до восьми часов Гэри Сонеджи ступил на платформу Юнион Стейшн с таким видом, словно этот вокзал являлся его собственностью. Он чувствовал себя просто великолепно. Гэри двигался размашистым шагом, и его настроение поднималось прямо как высокие своды вокзала.

    Он знал буквально все, что может быть известно о главных «железнодорожных воротах» столицы. Гэри всегда восхищался неоклассическим фасадом этого здания, который напоминал ему знаменитые термы Каракаллы в древнем Риме. Еще будучи ребенком, он мог часами любоваться красотой Юнион Стейшн. Как-то раз ему даже посчастливилось посетить магазин, торгующий редкими моделями паровозов и вообще всем тем, что имело хоть какое-то отношение к истории железной дороги.

    Сейчас он всем своим существом сливался с дыханием и движением поездов на платформах и в тоннелях. Блестящие мраморные полы содрогались от мощи прибывающих и отправляющихся локомотивов. Стеклянные двери, отделяющие вокзал от внешнего мира, вибрировали, и Сонеджи казалось, что он слышит позвякивание их створок.

    Он обожал это место, всегда представлявшееся ему волшебным. Ключевыми словами сегодняшнего дня были поезди подвал,и лишь один Гэри понимал заложенный в них глубокий смысл.

    Информация всегда представляет собой власть и силу, и он в полной мере обладал ими.

    Сонеджи сознавал, что в течение ближайшего часа он может умереть, но ни сама эта мысль, ни сопутствующие ей образы не пугали его. Что бы ни случилось, от судьбы не уйдешь, и свой последний день Сонеджи хотел прожить с помпой и треском, а не с жалобным поскуливанием. А почему и нет, черт возьми? У него имелись определенные планы на продолжение блестящей карьеры даже после смерти.

    Сегодня Гэри облачился в черный джемпер с красной надписью «Найк» на груди. Он нес три объемистых сумки и на первый взгляд ничем не выделялся из общей массы пассажиров среднего класса. Немного тучный, с седыми волосами – именно так он выглядел в этот момент. Вообще-то он не отличался высоким ростом, но за счет специальных супинаторов в обуви достигал шести футов. Лицо его носило следы былой привлекательности, и досужий наблюдатель мог бы подумать, что Сонеджи, скорее всего, обычный школьный учитель.

    В этом содержалась изрядная доля злой иронии. Когда-то Гэри действительно работал школьным учителем, да притом худшим из всех. Будучи тогда Сонеджи – Человеком-Пауком,он похитил двух собственных учеников.

    Он заранее приобрел билет на «Метролайнер» и поэтому не торопился к своему поезду.

    Вместо этого Сонеджи пересек главный вестибюль, стараясь побыстрее миновать залы ожидания. Поднявшись по лестнице на второй этаж, он оказался на длинном балконе, который окружал вестибюль по периметру на высоте двадцати футов.

    Глядя вниз, Гэри следил за снующими туда-сюда людьми. В большинстве своем никому из этих задниц и в голову не приходило, насколько незаслуженно счастливыми они оказались сегодняшним утром. Они-то спокойно отправятся на своих поездах, а здесь тем временем, уже через несколько минут, разыграется грандиозное шоу со звуковыми и световыми эффектами.

    «Насколько же красиво это место!» –думал Сонеджи. Оно как нельзя лучше подходило для задуманного Сонеджи представления, которое он проигрывал в голове уже не один раз.

    И произойдет все это именно здесь, на вокзале Юнион Стейшн!

    Копья и стрелы яркого утреннего солнца проникали внутрь здания через световые люки в кровле. Они отражались от стен и позолоченной лепнины потолка. В вестибюле располагались справочное бюро, огромное информационное табло и несколько кафе и ресторанов.

    Вестибюль переходил в зал ожидания, который когда-то называли «самой большой в мире комнатой». Какое же замечательное по красоте историческое место он выбрал для сегодняшнего праздника – своего нового дня рождения.

    Гэри достал из кармана маленький ключ и несколько раз подбросил его на ладони. Затем он отпер им одну из серых стальных дверей, выходивших на балкон.

    Почему-то он считал эту комнату своей. Наконец-то у него была своя собственная комната наверху.Сонеджи тихонько закрыл за собой дверь и шепотом пропел:

    – С днем рождения, дорогой Гэри, с днем рождения тебя.

    Это будет невероятным, запредельным, превосходящим все то, что он когда-либо сотворил. Заключительную часть своей затеи он мог бы воплотить и вслепую, так как множество раз репетировал ее в мыслях и видел во снах. Он ждал этого дня более двадцати лет.

    Внутри маленькой комнаты он разместил небольшой трехногий алюминиевый штатив, укрепив на нем винтовку «Браунинг». Это было замечательное оружие, снабженное оптическим прицелом и электронным спусковым устройством, которое Гэри сконструировал сам.

    Здание продолжала сотрясать дрожь от приходящих и уходящих поездов – его огромных любимых зверей, ищущих здесь пропитания и отдыха. Никакое другое место не могло сравниться с этим, и Гэри наслаждался им.

    Сонеджи знал о Юнион Стейшн все, также хорошо, как помнил малейшие подробности громких массовых убийств, совершенных в самых людных местах. Еще ребенком, он был одержим тем, что ныне принято называть «преступлениями века». Не раз он представлял себя исполнителем подобных актов, знаменитым и вызывающим страх в сердцах окружающих. Он сам планировал якобы случайные убийства и сам претворял их в жизнь. Первую жертву еще в возрасте пятнадцати лет он похоронил на ферме своего родственника. Тело так и не было обнаружено до сих пор.

    Он ощущал себя одновременно и Чарльзом Старкветером, и Бруно Ричардом Хауптманом, и Чарли Уитманом. Гэри, конечно, превосходил их умом и не был таким же сумасшедшим, как они.

    Даже выбранное им самим имя – Сонеджи – почему-то представлялось тринадцатилетнему мальчику пугающим. До сих пор он испытывал трепет от этого имени. Спгаркветер, Хауптман, Уитман, Сонеджи…

    Гэри еще в детстве пристрастился к стрельбе из винтовки, в чем немало преуспел, охотясь в густых лесах возле Принстона, штат Нью-Джерси. Последний год он уделял этому занятию еще больше внимания, поэтому нынешним утром ощущал себя во всеоружии. Черт побери, он был готов уже не один год.

    Сонеджи поудобнее устроился на складном металлическом стульчике. Затем он достал кусок темно-серого брезента, прекрасно гармонирующего с мрачными вокзальными стенами, и укрылся им. Он должен был раствориться в окружающей обстановке. Исчезнуть. Снайпер, решившийся на выстрел в таком многолюдном месте, как Юнион Стейшн.

    По-старомодному певуче диктор через громкоговорители оповещал пассажиров о движении поездов, объявляя номера путей и время отправления. Наконец настала очередь и «Метролайнера», следовавшего через Балтимор, Уилмингтон и Филадельфию в Нью-Йорк, на вокзал Пенн Стейшн.

    Сонеджи ухмыльнулся: именно на этом поезде он и исчезнет отсюда.

    Билет у него был, и Гэри считал, что вполне успеет к отправлению. Выбор невелик: либо он уезжает на «Метролайнере», либо его арестовывают. Остановить Сонеджи мог сейчас, пожалуй, только Алекс Кросс, но и это не имело никакого значения. Его план предусматривал все нюансы, включая даже собственную смерть.

    На какое-то время Сонеджи задумался и полностью погрузился в воспоминания.

    Ему было девять лет, когда студент по имени Чарльз Уитман открыл огонь из башни техасского университета в Остине по ничего не подозревающей толпе. Уитману, бывшему морскому пехотинцу, исполнилось двадцать пять. Это скандальное и сенсационное событие возбуждало Сонеджи еще тогда.

    Он собирал все газетные статьи, касающиеся подобных преступлений, вырезая их из «Лайф», «Ньюс Уик», «Нью-Йорк Таймс», «Филадельфия Инквайерер», а также балтиморских, лос-анджелесских и даже парижских и лондонских газет. Он до сих пор берег эту подборку для будущих поколений, храня ее в доме одного приятеля. Эти статьи представляли собой ценнейшие свидетельства прошлых, настоящих и будущих преступлений.

    Гэри Сонеджи являлся отличным стрелком, что, впрочем, учитывая густоту толпы на вокзале, было вовсе не обязательным. Огонь должен был вестись с расстояния в сто ярдов, а Гэри прекрасно стрелял и с пятисот.

    «Теперь пора расстаться с воспоминаниями и вернуться в реальный мир», –приказал он себе, считая, что время действовать вот-вот наступит. По его телу прошла волна озноба. Это было прекрасное, возбуждающее и дразнящее ощущение. Он приник к окуляру оптического прицела, разглядывая суетящуюся внизу толпу.

    Сонеджи тщательно выбирал первую жертву. Кипящая жизнь сквозь мощную оптику смотрелась куда ярче и красивей, чем на самом деле.

    Вот, наконец, и вы.

    Он не спеша осматривал вестибюль с его тысячами спешащих по своим делам людей. Никто из них и понятия не имел о том смертельно опасном положении, в котором все они оказались. Похоже, людям вообще не свойственно верить, что именно с нимиможет случиться что-то очень плохое.

    Сонеджи наблюдал за оживленной группой подростков в голубых блейзерах и белоснежных сорочках. Подготовишки, проклятые подготовишки! Они хихикали и с неестественным восторгом неслись к своему поезду. Счастливые люди всегда производили на Сонеджи тягостное впечатление, особенно эти тупые самодовольные малявки, считавшие, что мир создан исключительно для них.

    На какой-то миг Гэри показалось, что он может различать даже запахи: дизельного топлива от локомотивов, сирени и роз от цветочного киоска, мяса и чеснока из дверей ближайшего ресторана. Настолько явственные, что он даже почувствовал голод.

    В оптике Сонеджи роль прицельной марки исполняла вертикальная стрелка, а не так называемый «бычий глаз», как в большинстве прицелов. Переделанный им самим прибор нравился Гэри гораздо больше заводских. Перед ним, словно на экране миниатюрного телевизора, проплывала целая гамма цветов и движений пассажиров, приближающихся к своей смерти. Сейчас огромный мир перед Гэри сузился до маленького гипнотизирующего кружочка окуляра.

    Сонеджи позволил прицельной марке остановиться и отдохнуть на широком морщинистом лбу уставшей деловой женщины лет пятидесяти с небольшим. Дама, тощая и нервная, имела затравленный взгляд и тонкие бесцветные губы.

    – Скажи «спокойной ночи», Грейси, – тихо прошептал Сонеджи. – Спокойной ночи, Айрин. Спокойной ночи, миссис Кэлэбаш.

    Его палец уже лег на спусковой курок, готовясь начать утреннюю бойню, как Гэри внезапно передумал, и убрал руку.

    «Такая цель явно недостойна первого выстрела, –остановил он себя, укоряя за нетерпеливость. – Нет никакой изюминки: просто старая замученная корова».

    В следующий раз прицел, словно притянутый магнитом, прилип к пояснице носильщика, катящего перед собой тележку, заваленную коробками и чемоданами. Высокий симпатичный чернокожий чем-то напомнил Сонеджи Алекса Кросса.Темная кожа носильщика блестела, словно черное дерево.

    «Вот эта мишень уже куда лучше, – подумал Гэри. – Но кто, кроме меня и самого Кросса, догадается об истинной цели такого послания? Нет, стоит подумать и о других. Эгоизм в данном случае неуместен».

    Сонеджи снова повел окуляром, перемещая кружочек смерти, и остановился на целой группе типичных представителей среднего бизнеса в синих костюмах. Тупые бараны!

    Вдруг в поле зрения его прицела вплыл папаша с сыном-подростком. Словно рука самого Господа вывела их на линию огня.

    Гэри набрал полную грудь воздуха и медленно выдохнул. Он неоднократно прибегал к этому приему, тренируясь в лесах. Сколько раз Сонеджи представлял себе этот миг: выбранная абсолютно наугад, без видимых причин, жертва.

    Медленно, очень медленно он потянул за спуск.

    Его тело стало совершенно неподвижным, почти безжизненным. Он чувствовал, как едва заметно бьется пульс и сердце чуть быстрее начинает гнать кровь по жилам.

    Звук выстрела был похож на треск рвущейся материи, и Гэри показалось, что он следует за устремившейся в вестибюль пулей. Перед стволом винтовки голубой спиралью взвился дымок. Прекрасное зрелище!

    В прицел Сонеджи было хорошо видно, как голова тинэйджера брызнула во все стороны, как раздавленный плод. Красота! Настоящий взрыв во Вселенной, только в миниатюре. Разве не так?

    Потом Сонеджи выстрелил еще раз, убив отца подростка прежде, чем тот успел осознать постигшее его горе. Ни любви, ни ненависти, ни жалости к жертвам Гэри не чувствовал. Он не дрогнул, не поморщился и даже не моргнул.

    Теперь останавливаться или поворачивать назад было уже поздно.

    Час пик! Восемь двадцать утра. Господи Всемогущий, только не это! Какой-то психопат начал бойню прямо на главном вокзале столицы.

    Я и Сэмпсон и бежали по переулкам, забитым автомобилями до отказа, параллельно Массачусетс-авеню. Казалось, пробка протянулась по всей улице. Когда сомневаешься, как поступить, всегда беги что есть мочи.Таков принцип старого Иностранного Легиона.

    Водители грузовиков и легковушек в отчаянии сигналили не переставая. Пешеходы визжали и разбегались подальше от вокзала. Повсюду были видны уже прибывшие на место происшествия полицейские машины.

    Впереди, недалеко от Северной стороны Капитолия, я уже увидел внушительное гранитное здание терминала Юнион Стейшн с его многочисленными пристройками и новшествами. Все вокруг казалось мрачным и угрюмым, кроме, разве что, травы, которая сегодня выглядела даже зеленее обычного.

    Сэмпсон и я вихрем промчались мимо здания суда Тэргуда Маршалла. Отсюда уже были слышны выстрелы, доносившиеся из здания вокзала. Они показались немного приглушенными из-за толстых каменных стен Юнион Стейшн.

    – По-моему, черт возьми, все это происходит на самом деле, – проговорил Сэмпсон, бежавший бок о бок со мной. – Он здесь. Лично я в этом больше не сомневаюсь.

    Я знал об этом не хуже своего напарника. Минут за десять до этого момента на моем рабочем столе зазвонил телефон. Я поднял трубку, одновременно отвлекшись на Другое важное сообщение: послание от Кайла Крейга из ФБР. Я просматривал факс, пришедший от Кайла, в котором он просил меня о помощи в серьезном деле мистера Смита,и хотел, чтобы я встретился с агентом Томасом Пирсом. На этот раз я не мог помочь Кайлу. У меня накопилась масса неотложных дел, и я не хотел начинать охоту на такую серьезную задницу, как мистер Смит.Кроме того, я подумывал о том, чтобы поменять работу. Голос в телефонной трубке я узнал сразу:

    – Доктор Кросс, говорит Гэри Сонеджи. Это действительно я, и звоню вам с Юнион Стейшн. Я находился проездом в Вашингтоне, и мне показалось, что вы захотите со мной увидеться. Однако вам придется поспешить. А еще лучше, мчаться во весь дух, чтобы не упустить редкого зрелища.

    Затем в трубке наступила тишина. Сонеджи любил оставлять последнее слово за собой.

    И вот теперь мы с Сэмпсоном устраивали спринт по Массачусетс-авеню. Надо заметить, что мы передвигались куда быстрее транспорта. Хорошо, что я бросил свою машину на углу Третьей улицы.

    Поверх спортивных рубашек мы нацепили бронежилеты и, следуя совету Сонеджи, действительно мчались во весь опор.

    – Чем же, черт возьми, он там занимается? – сквозь стиснутые зубы бросил Джон. – Этот тип всегда был психопатом.

    Мы уже находились в ярдах пятидесяти от входных дверей, из дерева и стекла, и навстречу нам продолжал вытекать людской поток.

    – Он научился стрелять еще в детстве, – напомнил я Джону. – Практиковался в основном на мелких животных в пригороде Принстона. Потом снайперски укладывал в лесу крупную скотину, и никто не мог понять, чьих это рук дело. Сонеджи сам с гордостью рассказывал мне об этом в Лортонской тюрьме. Называл себя «убийцей домашних животных».

    – По-моему, он распространил свое искусство на людей, – пробормотал Сэмпсон.

    Мы пробежали по длинному пандусу, с которого можно было попасть в старинный терминал. Двигались мы со всей доступной скоростью, буквально сжигая подошвы ботинок. Казалось, со времени звонка Сонеджи прошла целая вечность.

    В выстрелах наступила пауза, затем пальба возобновилась. Канонада стояла адская. Казалось, что внутри грохочет целая куча винтовок.

    Частные автомобили и такси лихорадочно пытались убраться подальше от этого безумия. Пассажиры продолжали паническое бегство из здания вокзала, вопя и толкаясь. Мне ни разу до сих пор не приходилось сталкиваться с ситуацией, в которой действовал снайпер.

    Конечно, живя в Вашингтоне, я сотни раз бывал на вокзале, но ничего подобного сегодняшнему мне переживать не доводилось.

    – Можно подумать, он умышленно загнал себя в западню! За каким чертом ему это понадобилось? – удивлялся Джон, когда мы приблизились ко входу.

    – Меня это тоже беспокоит, – кивнул я. Почему Гэри Сонеджи позвонил мне? Зачем ему понадобилось устраивать самому себе ловушку на Юнион Стейшн?

    Сэмпсон и я проскользнули в вестибюль вокзала. Стрельба откуда-то сверху, скорее всего, с балкона, внезапно началась с новой силой. Мы одновременно залегли, распластавшись на полу.

    Может быть, Сонеджи успел заметить наше появление?

    Я держал голову как можно ниже, а глаза мои в это время шарили по великолепному вестибюлю вокзала. Я отчаянно пытался отыскать Сонеджи. Видит ли он меня сейчас? Одно из любимых выражений моей Бабули Наны почему-то засело у меня в голове: «Смерть – это своеобразная манера природы сказать: привет!»

    Статуи римских легионеров, словно гигантские стражи, выстроились по стенам внушительного главного зала Юнион Стейшн. Когда-то, по политическим причинам, управа пенсильванской железной дороги потребовала, чтобы все легионеры были полностью одеты. Однако скульптор Луис Сен-Годен каким-то образом ухитрился в каждом третьем воине сохранить истинную красоту человеческого тела.

    Я уже успел заметить неподвижно лежавших на полу людей. Очевидно, они были мертвы. Внутри у меня сразу же похолодело, сердце застучало быстрее. Одной из жертв оказался мальчишка-подросток в шортах, рядом с ним лежал его молодой отец. Они оба не подавали никаких признаков жизни.

    Сотни пассажиров и служащих вокзала оказались отрезанными от внешнего мира, застряв в ресторанах, кафе и магазинах. Десятки перепуганных людей втиснулись в крохотную лавчонку, торгующую шоколадными батончиками «Годива», и в открытое кафе «Америка».

    Стрельба вновь смолкла. Что же задумал Сонеджи? И где он спрятался? Это временное затишье казалось особенно пугающим и настораживающим. Здесь, на вокзале, должен царить непрекращающийся шум и гвалт. Кто-то, видимо перемещая стул, царапнул его ножкой по мраморному полу, и этот звук громким эхом пронесся под сводами.

    Я показал свой значок детектива полицейскому, успевшему забаррикадироваться за перевернутым столиком летнего кафе. Пот градом струился по его лицу и стекал на жирную шею. Он тяжело дышал. Его стол находился всего в нескольких футах от одного из входов в передний вестибюль.

    – С вами все в порядке? – поинтересовался я, когда мы с Сэмпсоном укрылись за его импровизированной баррикадой. Он кивнул, и что-то прорычал, но я ему не поверил. Глаза его округлились от страха. Было похоже, что бедняге, как и мне, тоже не доводилось сталкиваться со снайпером-убийцей.

    – Откуда он стреляет? – поинтересовался я у полицейского. – Вы его видели?

    – Трудно сказать. Он где-то наверху, вон там. – С этими словами он указал на южную часть балкона, проходящего над целым рядом проходов вокзала. В настоящее время этими коридорами никто не пользовался. Сонеджи еще раз удалось полностью взять контроль над ситуацией в свои руки.

    – Отсюда его не увидишь, – недовольно фыркнул Джон прямо мне в ухо. – Он может передвигаться и постоянно менять свое положение. Во всяком случае, так поступил бы любой опытный снайпер.

    – Он уже что-нибудь говорил? Делал заявления? У него были требования? – допытывался я у патрульного полицейского.

    – Нет. Он просто начал палить по пассажирам, словно в тренировочном тире. Имеется уже четыре жертвы. Эта сволочь здорово стреляет.

    Четвертое тело я до сих пор не заметил. Возможно, кто-нибудь из близких родственников или друзей оттащил труп подальше в сторону. Я сразу жевспомнил о своей семье. Как-то раз Сонеджи удалось проникнуть и в мой дом. И вот теперь он позвонил и пригласил меня сюда – на свой дебют в Юнион Стейшн.

    Неожиданно где-то над нами, с балкона, снова грохнул выстрел. Этот звук еще раз прокатился эхом, отражаясь от толстых вокзальных стен. Да, Сонеджи устроил настоящий полигон, где мишенями ему служили живые беззащитные люди.

    Какая-то женщина громко закричала внутри ресторана. Я успел заметить, как тяжело она упала на пол, будто поскользнувшись на льду. Из кафе доносились стоны очевидцев этого страшного происшествия.

    И снова тишина. Да что же он там вытворяет, черт его побери?!

    – Предлагаю загасить его прежде, чем он продолжит свое шоу, – прошептал я Сэмпсону. – Давай сделаем это.

    Наше дыхание вырывалось резкими толчками, подошвы стучали по ступеням мраморной лестницы в унисон, когда мы с Сэмпсоном поднимались к нависающему над вестибюлем балкону. Несколько патрульных полицейских и детективов уже расположились там, заняв позиции для стрельбы.

    Я заметил одного из сотрудников службы безопасности вокзала, которая обычно состоит из нескольких человек. Этому парню и в голову не могло прийти, что ему придется столкнуться со снайпером и принять участие в «дуэли».

    – Что вам уже известно? – с ходу спросил я. Кажется, его звали Винсент Мацео, но твердой уверенности у меня не было. Детективу перевалило за пятьдесят, и до сих пор его удовлетворяла эта довольно спокойная служба. Я смутно припомнил, что Винсент считался неплохим парнем.

    – Он засел в одной из вспомогательных комнат. Вон та серая дверь. Помещение, в котором он находится, не защищено сверху. Возможно, его получится взять именно оттуда. Как вы считаете?

    Я взглянул на высокий позолоченный потолок вокзала. На память почему-то пришло, что Юнион Стейшн является самой большой крытой колонадой в стране. Теперь я готов был поверить в правдивость этого утверждения. Гэри Сонеджи всегда отличался склонностью к грандиозному полю деятельности. И в этот раз он выбрал себе такое же.

    Детектив вытащил из кармана какой-то предмет:

    – У меня есть универсальный мастер-ключ. Он подходит почти ко всем вспомогательным помещениям. Может быть, нам повезет.

    Я взял ключ себе. Разумеется, не Винсенту придется открывать им дверь сегодняшним утром. Он и не собирался строить из себя героя. Детективу вовсе не улыбалась встреча ни с Гэри Сонеджи, ни с его меткой винтовкой.

    Из указанной комнатки прогремела следующая очередь.

    Я мысленно пересчитал выстрелы. Ровно шесть. Столько же их было и в последний раз.

    Как большинство психопатов, Сонеджи обожал всевозможные символы, знаки, магические имена и числа. Теперь я задумался над значением шестерки.Что это? Шесть-шесть-шесть!Но раньше это число, насколько я помнил, его не интересовало.

    Стрельба прекратилась так же внезапно, как и началась. И снова на вокзале воцарилась тишина. Я почувствовал, что нервы мои находятся на пределе. Слишком уж много людей приходилось защищать, слишком многие из них могли умереть сегодня.

    Мы с Сэмпсоном двинулись вперед. Сейчас мы находились футах в двадцати от той комнаты, из которой стрелял Гэри. Мы прижались к стене и вынули свои «Глоки».

    – С тобой все в порядке? – прошептал я. Нам приходилось бывать в ситуациях, подобных нынешней, но легче от этого не становилось.

    – Вот так дерьмо, Алекс, как ты считаешь? Неплохо начинается денек. Я даже не успел выпить чашечку кофе и съесть свой традиционный пончик.

    – Как только он снова начнет пальбу, – проинструктировал я, – мы идем за ним. Каждый раз он дает ровно по шесть выстрелов.

    – Я это заметил, – кивнул Сэмпсон, даже не глядя на меня. Он ободряюще потрепал меня по колену, и мы одновременно глубоко вздохнули.

    Долго ждать не пришлось: Сонеджи разразился новой очередью. И снова шесть выстрелов. Почему же каждый раз их именно столько?

    Гэри знал, что мы придем за ним. Знал и заранее пригласил меня на свой стрелковый праздник.

    – Двинулись! – коротко скомандовал я.

    Мы побежали по балкону. В пальцах я сжимал заветный ключ.

    Быстро вставив его в замочную скважину, я повернул «мастер-ключ».

    Замок клацнул, но дверь не открылась! Дерганье за ручку тоже не дало результатов.

    – Какого хрена?! – раздалось сзади злобное шипение Джона. – Что у них с дверью?

    – Я только что ее запер, – пояснил я. – Сонеджи оставил ее для нас открытой.

    Внизу молодая пара и их двое маленьких детей, не выдержав, бросились бегом к входным дверям, навстречу возможной свободе. Один из малышей споткнулся и упал на колено. Мать, не обращая внимания, продолжала тащить его за руку вперед. Зрелище было жутковатое, но, тем не менее, беглецам удалось вырваться на улицу.

    И тут же раздались новые выстрелы!

    Сэмпсон и я ворвались в комнату, низко пригнувшись, и с оружием наготове.

    Впереди я увидел нечто бесформенное, укрытое серым брезентом.

    Из-под плотной ткани высовывался ствол винтовки. Сонеджи прятался от нас где-то там.

    Сэмпсон и я одновременно открыли огонь, и с полдюжины выстрелов грохотом раскатились по тесному помещению. Брезент покрылся рваными дырами, и винтовка смолкла.

    Одним прыжком я пересек маленькую комнату и сорвал брезент… И застонал. Это был звук, идущий из самого нутра.

    Под отброшенной тканью никого не было. Никакого Гэри Сонеджи!

    Автоматическая снайперская винтовка «Браунинг» покоилась на металлической треноге. К одной из опор был прикреплен таймер, провода от которого шли к электронному спусковому механизму. Вся конструкция представляла собой самоделку. Винтовка стреляла по нехитрой программе: шесть выстрелов, пауза, снова шесть выстрелов. Без какого-либо участия Гэри Сонеджи.

    Я осмотрел комнату и обнаружил, что из нее ведут куда-то еще две двери. Ожидая ловушки или очередных сюрпризов, я рванул ручку ближайшей.

    Но за ней, в небольшом коридоре, было пусто. Лишь напротив виднелась еще одна дверь, оказавшаяся запертой. Сонеджи не мог отказать себе в удовольствии заниматься играми. И, как всегда, его любимый фокус – одному ему известны правила игры.

    Я кинулся ко второй двери. Что ожидает нас за ней? Какой сюрприз? Может быть, мина-ловушка? Тогда за какой из дверей? Первой, второй, третьей?

    Вновь я очутился в небольшом помещении, но и тут не было и следа присутствия Сонеджи.

    Однако в комнате обнаружилась металлическая лестница, ведущая то ли на другой этаж, то ли в межэтажное пространство.

    Я начал подниматься по ней, останавливаясь на каждой ступеньке, в ожидании возможного выстрела. Колени у меня предательски дрожали, а сердце просто рвалось из груди. Я надеялся, что Джон следует за мной, так как нуждался в его прикрытии.

    Лестница закончилась возле открытого люка, но и здесь было пусто. Мне казалось, что я все глубже и глубже забираюсь в расставленную западню.

    Свое самочувствие я даже не смог бы описать. Зубы стучали. Где-то за глазами, внутри черепа, начинала пульсировать боль. Сонеджи все еще здесь. Он не мог покинуть Юнион Стейшн! Ведь он сказал, что так хочет встретиться со мной!

    Сонеджи сидел в «Метролайнере», отправляющемся в 8:45 утра до вокзала Пенн Стейшн в Нью-Йорке. Он был хладнокровен, как банкир из мелкого городишки, и делал вид, будто внимательно изучает свежий номер «Вашингтон Пост». Хотя сердце его до сих пор работало с перебоями, лицо не выражало ни малейшего беспокойства. На нем был надет строгий серый костюм, белоснежная накрахмаленная рубашка, синий в полоску галстук – он ничем не отличался от своих соседей-ослов, путешествующих на том же поезде.

    Только что ему удалось совершить что-то немного фантастическое, не так ли? Он достиг той вершины, куда далеко не каждый осмелится отправиться даже в мечтах. Он только что «уложил на обе лопатки» легендарного Чарльза Уитмана. И это только начало его блистательной новой карьеры. Он вспомнил выражение, которое всегда очень любил: «Победа принадлежит тому игроку, который совершит предпоследнюю ошибку».

    Сонеджи в воспоминаниях то и дело возвращался в свои любимые леса, окружающие Принстон. Он снова представлял себя мальчиком. Он досконально помнил эту порой непроходимую, но захватывающую дух местность. Когда ему исполнилось одиннадцать лет, Гэри украл на одной из соседских ферм винтовку 22-го калибра, и тут же припрятал ее в каменоломне неподалеку от своего дома. Он аккуратно завернул оружие сначала в промасленную бумагу, затем в фольгу, а потом засунул в джутовый мешок. Эта винтовка была единственной его собственностью, самой дорогой и любимой.

    Гэри вспоминал, как он, бывало, спускался в крутой скалистый овраг, а потом доходил до того места, где лес стоял на более-менее ровном пространстве. Для этого надо было всего-навсего пересечь густые заросли колючей восковницы. Там находилась прекрасная лужайка, которая вскоре стала его тайным местом для запрещенной тренировочной стрельбы. Как-то раз он прихватил туда отрубленную кроличью голову и кошку, украденную с ближайшей фермы Руокко. Кошки, пожалуй, больше всего на свете любят погрызть свежие кроличьи головы. Кошки, эти маленькие сволочи, напоминали Гэри самого себя. До сих пор он считал их какими-то волшебными существами. А больше всего ему нравилось наблюдать, как они охотятся за добычей. Именно поэтому он и подарил одну киску доктору Кроссу и его семье.

    Малышку Рози…

    После того как мальчик положил кроличью голову на середину поляны, он, наконец, развязал джутовый мешок и выпустил котенка на свободу. Хотя Гэри предусмотрительно проделал в ткани несколько дырок для воздуха, кошка уже еле дышала.

    – Возьми его! Возьми зайчика! – скомандовал Гэри.

    Котенок почувствовал запах свежей крови и прыжками бросился к предложенному угощению. Гэри приставил винтовку к плечу и принялся наблюдать. Сначала он прицеливался по бегущему котенку, ласково поглаживая спусковой крючок своей винтовки, а затем выстрелил. Он учился убивать.

    «Да ты просто пристрастился к этому, как наркоман», –пожурил он себя, возвращаясь мыслями в Метролайнер. Мало что изменилось в его характере с тех пор, как он стал Злым Мальчиком Принстона. Его мачеха, угрюмая и бесталанная «блудница вавилонская», частенько запирала пасынка в подвале. Она оставляла его одного в полной темноте по несколько часов подряд.

    Гэри научился любить темноту, становиться самой темнотой. Постепенно он сроднился с подвалом, и тот стал для него незаменимым местом во всем мире.

    Гэри победил мачеху в ее же собственной жестокой игре.

    Теперь он жил в подземелье, в своем собственном аду. И искренне верил, что является Князем Тьмы.

    Однако сейчас ему надо было постоянно возвращаться в реальность, на вокзал, к своему великолепному плану. Городская полиция уже начала обыскивать поезда.

    Полицейские находились совсем рядом! И, возможно, среди них присутствует сам Алекс Кросс.

    Какое восхитительное начало, и это только начало,заметьте себе…

    Ему было прекрасно видно, как эти идиоты в полицейской форме шарахаются по платформам Юнион Стейшн. Они выглядели испуганными, потерянными и смущенными, видимо, прекрасно понимая, что уже почти проиграли. Эта информация показалась Гэри приятной и весьма ценной. Значит, ему удалось-таки задать тон.

    Он посмотрел на деловую даму, сидящую напротив него. Она тоже казалась изрядно перепуганной. Женщина сжала кулаки так, что костяшки пальцев побелели, а сама она сидела, откинув назад плечи, в таком напряжении, словно кадет на экзамене в военной академии.

    Сонеджи решил поговорить с соседкой. Он был вежлив и даже очарователен, что у него всегда получалось, когда он того хотел:

    – Я так хочу, чтобы это утро оказалось просто дурным сном, – вздохнул он. – Когда я был маленьким, то всегда командовал себе: «Раз, два, три – проснись!». И действительно просыпался. На этом обычно заканчивались все мои кошмары. Но сегодня мой метод, к сожалению, не поможет.

    Женщина кивнула, при этом лицо ее приняло такое выражение, будто сосед сказал ей нечто очень мудрое. Связь с этой дамой была уже налажена. Гэри всегда удавалось входить в контакт с людьми при помощи одной только фразы, а иногда хватало даже жеста. Ему показалось, что сейчас это не помешает. Будет лучше, если во время полицейской проверки его обнаружат мило щебечущим с попутчицей.

    – Раз, два, три – проснись! – тихонько произнесла женщина. – Господи, я надеюсь, что хоть здесь мы в безопасности. И еще мне хочется верить, что его уже схватили. Кем бы, вернее, чем быон ни был.

    – Я уверен, что его поймают, – убедительно произнес Сонеджи. – Разве это не всегда происходит? Обычно психопаты ведут себя так, что получается, будто они сами себя заманивают в ловушку.

    Женщина кивнула, но было непохоже, что слова соседа убедили ее:

    – Да, разумеется. Все верно. Я надеюсь на это. И молюсь, чтобы это оказалось правдой.

    Двое полицейских входили в вагон. Лица их были напряжены до предела. Это уже интересно. Гэри заметил, как со стороны соседнего вагона-ресторана к ним приближается еще группа полицейских. На вокзале копов, наверное, собралось уже несколько сотен. Итак, шоу продолжается. Действие второе.

    – Я сам из Уилмингтона, штат Делавар. Там мой дом, – как ни в чем не бывало, продолжал беседовать с попутчицей Сонеджи. – Иначе я давно бы ушел с этого вокзала. Если бы, конечно, нам разрешили отсюда убраться.

    – Нет. Я уже пыталась, – вздохнула женщина. Глаза ее застыли, словно обращенные в пустоту. Гэри нравился такой взгляд. Сейчас Сонеджи было трудно отвести от нее взгляд и сфокусироваться на полицейских, хотя для него они, безусловно, представляли угрозу.

    – Нам необходимо проверить у всех пассажиров удостоверения личности, – объявил один из детективов. Голос его прозвучал настолько громко и требовательно, что все повернули головы. – Приготовьте ваши документы с фотографией. Благодарю вас.

    Два детектива подошли к ряду сидений, одно из которых занимал Гэри. Вот и наступил долгожданный момент, не так ли? Как ни странно, ничего особенного он не почувствовал. Он был даже готов в случае чего уничтожить этих двоих ублюдков прямо здесь.

    Сонеджи сосредоточился на правильном дыхании и попробовал заставить сердце колотиться не так сильно. Контроль и полное управление собой – вот мой выигрышный билет.С мышцами лица и глазами он научился справляться безукоризненно. Кстати, для сегодняшнего дня он даже изменил цвет глаз, волос и форму лица. Теперь это был пухлый, одутловатый господин, совершенно безобидный, как и многие другие его попутчики.

    Гэри предъявил водительские права и карту Амекс на имя Нейла Стюарта из Уилмингтона, штат Делавар. У него при себе имелись также карта Виза и пропуск с фотографией в спортивный клуб Уилмингтона. Ничего примечательного в мистере Стюарте не наблюдалось. Очередной путешествующий по своим делам туповатый бизнесмен.

    Детективы как раз изучали документы Сонеджи, когда тот заметил на платформе возле самого вагона Алекса Кросса. Вот это да!

    Кросс подходил все ближе, вглядываясь через стекла окон в лица пассажиров. Алекс до сих пор выглядел великолепно. Высок, крепкого телосложения… Настоящий атлет. Никогда и не скажешь, что ему уже сорок один год.

    О Господи, Боже мой! Это же потрясающе. Просто фантастика какая-то. Я же здесь. Кросс. Вот он я! Ты даже можешь дотронуться до меня, если захочешь. Посмотри на меня. Взгляни на меня, Кросс! Я приказываю тебе немедленно посмотреть на меня!

    Злоба и ярость, моментально вспыхнувшие в душе Сонеджи, были опасны, и Гэри прекрасно понимал это. Он должен дождаться того момента, когда Кросс окажется рядом с ним, узнает его, и вот тогда Сонеджи влепит ему прямо в лицо с полдюжины пуль.

    Шесть выстрелов в голову. И каждая пуля заслужена Алексом. За все то, что он сделал с ним, Гэри Сонеджи. Кросс разрушил его жизнь, нет, даже больше. Алекс Кросс просто уничтожил его. Детектив теперь является единственной причиной всего, что происходит в данную минуту. Только Кросса можно обвинить в убийствах на вокзале. Это все случилось из-за него одного.

    Кросс, Кросс, Кросс! Ну, что, это и будет конец? Гранд-финал? Как у нас с тобой выйдет на этот раз?

    Кросс выглядел всемогущим и властным, вышагивая по перрону. Этого у него не отнять. Он был на два-три дюйма выше всех остальных полицейских. А эта гладкая коричневая кожа… «Шоколадка» – именно так и называл Алекса по-дружески его приятель Сэмпсон.

    Ну, что ж, для этой Шоколадки тоже припасен сюрпризик. И причем совершенно неожиданный. Головоломка, которую и за сто лет не разгадаешь.

    Если ты поймаешь меня, доктор Кросс – ты схватишь самого себя. Ты что-нибудь понял? Нет? Ну, не волнуйся. Очень скоро ты все поймешь.

    – Благодарю вас, мистер Стюарт, – коротко произнес детектив, возвращая Сонеджи водительские права и кредитку.

    Гэри кивнул, изобразил на лице жалкое подобие улыбки, а затем глаза его снова уставились в окно.

    Алекс Кросс стоял на прежнем месте.Ну, не скромничай, Кросс. Да не такой уж ты и великий, в конце концов.

    Гэри внезапно захотелось выстрелить. Его начинало лихорадить. Ему не терпелось увидеть эти огненные вспышки. Ведь он может уложить Кросса прямо сейчас. Без всяких колебаний и сомнений. Он ненавидел его лицо, его походку и все, что было связано с этим доктором-детективом.

    Алекс Кросс неспешно двинулся вперед, затем замедлил шаг и вдруг взглянул прямо в лицо Сонеджи. Между ними было не более пяти футов.

    Гэри медленно поднял глаза на Кросса, затем (что было вполне естественно) перевел взгляд на детективов, и снова посмотрел на Алекса.

    Привет, Шоколадка.

    Кросс не узнал его. Да и не смог бы. Взгляд детектива на пару секунд задержался на лице Гэри, и Кросс двинулся дальше, все более ускоряя шаг.

    Сейчас Сонеджи видел спину Алекса, и она представляла собой такую заманчивую цель, что не поддаться искушению было практически невозможно. Какой-то полицейский позвал Кросса, и тот поспешил к нему. Гэри понравилась идея убить Алекса выстрелом в спину. Трусливое, предательское убийство – что может быть лучше? Именно такие преступления больше всего ненавидят люди.

    Но в ту же секунду Сонеджи расслабился и отвернулся.

    Итак, Кросс не узнал меня. Вот насколько я велик. Я лучший из тех, с кем ему приходилось встречаться. И я не раз докажу ему это.

    Сомнений быть не может. Победа будет за мной.

    Я убью не только Алекса Кросса, но и всю его семью. И никто не посмеет остановить меня.

    Часы показывали уже половину шестого вечера, когда мне впервые пришла в голову мысль о том, что пора бы покинуть вокзал. Я пробыл в нем, как в западне, целый день: разговаривал со свидетелями, беседовал с экспертами по баллистике, с медиками, и все это вкратце заносил в свой блокнот. Начиная с четырех часов Сэмпсон принялся нервно прохаживаться взад-вперед. Я видел, что он готов был взорваться тут же,на месте, но ему приходилось мириться с моей скрупулезностью.

    Приехали сотрудники ФБР, потом мне позвонил Крейг и сообщил, что остается в Куантико, поскольку загружен работой по делу мистера Смита. Снаружи вокзала уже собралась толпа газетчиков. Что могло произойти еще хуже того, что уже случилось? Я продолжал прокручивать в голове одну и ту же фразу:

    «Поезд ушел с вокзала».Теперь она не покидала меня. Так бывает: произнесешь что-нибудь почти наобум, а потом эти слова преследуют тебя целый день.

    К концу рабочего дня перед глазами у меня образовалась пелена, я устал до изнеможения, но хуже всего было мое ощущение грусти и отчаяния, которое обычно сопровождает меня на местах происшествий. Разумеется, это было не совсем обычным местом происшествия. Когда-то мне удалось упечь Сонеджи в тюрьму, но я все равно считал себя в ответе за то, что он вырвался на свободу.

    Сонеджи явно преследовал какую-то цель. Иначе зачем бы ему понадобилось звонить мне и приглашать на Юнион Стейшн? Зачем? Ответа на свой вопрос я пока найти не мог.

    Наконец я тихонько выскользнул с вокзала через подземный тоннель, чтобы избежать представителей прессы и прочих нежелательных для меня людей. Придя домой, я отправился под душ и переоделся во все чистое.

    Это немного помогло успокоиться. Затем в течение десяти минут я просто лежал на кровати с закрытыми газами. Мне надо было очистить свой мозг от всего того, что случилось сегодня.

    Из этого, к сожалению, у меня ничего не получалось. Я уже подумал о том, не стоит ли мне перенести свою встречу с Кристиной Джонсон на другой вечер.

    В моей голове явственно звучал предупреждающий голос: «Даже не вздумай! Не пугай ее своей страшной работой! Она – то, что тебе надо. Она – единственная».Я уже догадывался о том, как Кристина относится к моей работе детектива по расследованию убийств. Но я не мог винить ее в этом, особенно сегодня.

    В комнату вошла наша кошка Рози и тут же вспрыгнула мне на грудь.

    – Все кошки напоминают мне баптистов, – прошептал я ей. – Они могут устроить такой скандал! Но ты никогда не уличишь их в этом.

    Рози замурлыкала, словно соглашаясь со мной, а про себя, наверняка, только посмеялась. Вот такие мы с ней своеобразные друзья.

    Когда, наконец, я спустился к детям, то сразу же выяснилось, что я им очень нужен. Они начали кружиться возле меня и носиться по комнате. Даже Рози присоединилась ко всеобщему веселью, словно была заводилой всех наших домашних игрищ.

    – Ты выглядишь так здорово, папочка, – подмигнула Дженни и пальчиками показала знак «О’кей». – Просто красавчик.

    Она говорила искренне, заодно намекая на мое предстоящее свидание. Ей, очевидно, нравилось, что ее отец так старательно прихорашивается, чтобы просто встретиться с директором ее школы.

    Деймон повел себя еще более вызывающе. Как только он увидел меня, спускающегося по лестнице, он начал хихикать и уже не мог остановиться.

    – Красавчик! – только и сумел пробормотать он, когда веселье немного утихло.

    – Я тебе это еще припомню, – предупредил я. – И не один раз. Вот только приведешь в дом девчонку, которая тебе понравится, чтобы познакомить ее со своим папулей, и тогда посмотрим. А это время уже не за горами.

    – Что ж, могу и подождать, – заявил Деймон и снова залился веселым смехом. Он может иногда вести себя, как самый настоящий чертенок. После этого его ужимки довели Дженни до такого состояния, что она повалилась на ковер, обхватив живот руками, чтобы не лопнуть от смеха. А Рози прыгала между ними, стараясь никого не обойти своим вниманием.

    Тогда я тоже опустился на ковер, зарычал, изображая из себя Джаббу-Хатта, и начал бороться со своими малышами. Как обычно, они вскоре вдвоем одолели меня. Я затих, и в этот момент заметил, что в дверях между кухней и столовой стоит Бабуля Нана. Как ни странно, она на этот раз не стала вмешиваться в наши дела.

    – Может быть, ты хочешь попробовать кусочек вот этого лакомства, старушка? – спросил я, ухватив Деймона за шиворот и нежно потеревшись подбородком о его макушку.

    – Нет-нет. Но мне кажется, что ты сегодня разыгрался не хуже нашей Рози, – заметила Нана и тоже рассмеялась. – Я не помню тебя таким уже давно. По-моему, последний раз это случилось, когда тебе исполнилось четырнадцать лет и ты отправился на свидание с Джинн Аллен, если я не путаю ее имя. А Дженни права. Ты выглядишь великолепно.

    Наконец, я отпустил Деймона, поднялся с ковра и отряхнул свой эффектный вечерний костюм.

    – Что ж, хочу сказать спасибо вам всем за моральную поддержку в самую трудную минуту моей жизни, – напыщенно произнес я, состроив при этом трагическую мину.

    – На здоровье! – отозвались хором все трое. – Желаем приятно провести время. Ты у нас настоящий красавчик!

    Я направился к машине, стараясь не оглядываться, чтобы не дать им повода для очередного язвительного замечания и не услышать вдогонку троекратное «Ура!». Тем не менее, я сразу почувствовал себя гораздо лучше, словно в меня влили изрядную порцию жизненной силы.

    Я обещал своей семье, да и себе самому, что теперь у нас начнется нормальная жизнь, а не просто одна работа, карьера и сплошные расследования убийств. И все же, уже отъезжая от дома, я поймал себя на мысли о том, что думаю совершенно о другом: «Гэри Сонеджи опять на свободе. И что же ты собираешься делать?»

    Ну, для начала я все же решил провести восхитительный, тихий и спокойный вечер с Кристиной Джонсон.

    И сегодня я ни разу не разрешу себе подумать о Гэри Сонеджи.

    Я буду этим вечеромесли и не настоящим красавцем, то по крайней мере блистательным.

    «В туманной долине у Кинкейда» не только принадлежал к числу самых известных ресторанов Вашингтона, но и был лучшим местом, из всех где мне доводилось пообедать. Еду здесь готовят зачастую не хуже домашней, в чем я, конечно, никогда не рискну признаться Нане. Добирался я туда очень осторожно, стараясь сегодня вечером не нарушать никаких правил.

    Мы договорились с Кристиной встретиться около семи в баре. Я приехал за пару минут до срока, а она вошла почти сразу же за мной. Вот что значит родственные души. Наше первое свидание началось.

    За роялем Хилтон Фелтон наигрывал свою адски соблазнительную джазовую мелодию – занятие, которому он посвящал шесть дней в неделю. По выходным компанию ему составлял Эфраим Вулфолк со своим контрабасом. Сам Боб Кинкейд курсировал от кухни до стойки и обратно, следя за качеством гарнира и лично инспектируя каждое блюдо. Казалось, все было великолепно. Лучше и быть не может.

    – Действительно потрясающее местечко. Вот уже несколько лет я мечтала побывать здесь, – призналась Кристина, одобрительно осматривая и стойку вишневого дерева, и лестницу, ведущую в главный зал.

    Я никогда еще не видел ее такой нарядной и соблазнительной. Казалось, она стала еще красивее. Ее вечернее блестящее черное платье обнажало безупречной формы плечи. Кремовая шаль с черной кружевной каймой эффектно драпировала ее левую руку. Шею Кристины украшала цепочка с самодельным кулоном из старинной броши, которая мне очень нравилась. Туалет завершали черные туфли-лодочки на низком каблуке, но все равно ее рост намного превышал средний. От Кристины исходил тонкий цветочный аромат.

    Ее бархатные карие глаза сияли тем мягким светом, каким она одаривала своих учеников, но который был несвойственен большинству знакомых мне людей. Она искренне и непринужденно улыбалась и, чувствовалось, что ей здесь нравится.

    Мне хотелось выглядеть кем угодно, но только не копом, поэтому я выбрал для вечера черную шелковую рубашку, подаренную мне когда-то Дженни на день рождения. Она почему-то называла ее «рубашкой для клевых парней». Поскольку на мне были черные брюки, дорогой кожаный ремень и безупречные черные туфли, я действительно чувствовал себя на высоте.

    Нас провели в один из маленьких уютных кабинетов, расположенных в мезонине. Я всегда любил поддерживать в этом ресторане высокое о себе мнение, но когда в зале появилась Кристина, все головы, как по команде, повернулись в ее сторону.

    Мне давно не приходилось выходить с кем-то в свет, и я уже успел подзабыть испытываемое при этом чувство. Должен признаться, что оно доставило мне большое удовольствие. Я начал вспоминать, что это такое, когда рядом с тобой находится тот, о близости с кем ты мечтаешь.

    Что уж говорить тогда об особом чувстве целостности, которого я был лишен долгое время.

    С нашего уютного местечка открывался вид на Пенсильвания-авеню, а заодно и на Хилтона, склонившегося над клавишами. Просто идеально.

    – Как ты провел сегодняшний день? – поинтересовалась Кристина, как только мы уселись за столик.

    – Без особо интересных событий, – как можно равнодушней произнес я. – Самый заурядный день вашингтонской полиции.

    – Я слышала что-то по радио насчет стрельбы на вокзале Юнион Стейшн, – так же безразлично ответила Кристина и пожала плечами. – Разве ты не участвовал в одном из эпизодов своей блистательной карьеры в поимке некоего Гэри Сонеджи?

    – Прости. Мой рабочий день закончен, – ответил я. – Между прочим, я просто без ума от твоего платья, – это было произнесено вслух, но про себя я добавил: «Мне ужасно нравится и эта старинная брошь, из которой ты додумалась сделать оригинальный кулон. Я оценил и то, что ты специально надела туфельки на низком каблуке на тот случай, если бы мне потребовалось казаться сегодня повыше. К счастью, мне это ни к чему, но все равно спасибо».

    – Это платье обошлось мне в тридцать один доллар, – скромно улыбнулась Кристина. На ней оно смотрелось стоимостью как минимум в миллион. По крайней мере, так казалось мне.

    Я внимательно изучал ее глаза, чтобы выяснить, как она себя чувствует, находясь здесь вместе со мной. Прошло уже больше полугода с тех пор, как погиб ее муж. Но, с другой стороны, это не такой уж и большой срок. Мне показалось, что она чувствует себя неплохо. И я знал, что если что-то изменится в ее ощущениях, она тут нее даст мне об этом знать.

    Мы вместе выбрали для начала бутылку «мерло», закусывая вино всевозможными моллюсками, которые оказались сытными, хотя и странноватыми на вкус. Потом в качестве основного блюда я заказал себе нежное рагу из лосося.

    Кристина оказалась еще более изощренной в выборе блюда и остановилась на лобстере, приготовленном с капустой, фасолевым пюре и трюфелями.

    Во время еды мы не умолкали ни на секунду. Я давно уже не чувствовал себя настолько раскованным, как в этот вечер.

    – Между прочим, Деймон и Дженни в один голос утверждают, что ты самый лучший директор. И чтобы я повторил эти слова, каждый из них пожертвовал для меня по доллару. Так в чем же твой секрет? – поинтересовался я. Я обнаружил, что в присутствии Кристины должен сдерживаться, чтобы не болтать без умолку.

    Прежде, чем ответить, Кристина на мгновение задумалась:

    – Самый легкий и правильный ответ, наверное, следующий. Мне просто очень нравится учить. Но есть и другой, который тоже достоин внимания. Если ты пишешь правой рукой, то делать это левой тебе будет трудновато. Так вот, большинство детей поначалу – самые настоящие левши. Я никогда не забываю об этом. Вот в чем, пожалуй, и заключается мой секрет.

    – Тогда расскажи мне, как прошел твой день в школе, – попросил я, глядя в ее карие глаза, не в силах отвести от них взгляда.

    Казалось, этот вопрос удивил ее:

    – Тебе действительно хочется узнать, что сегодня было в школе? Но зачем тебе это?

    – Хочется. И даже очень. Сам не знаю почему. «Да просто потому, что я люблю звук твоего голоса, – мысленно произнес я. – И мне нравится слушать, как ты рассуждаешь».

    – А вообще-то сегодня у нас был замечательный день, – начала Кристина, и глаза ее снова заблестели. – Но, Алекс, ты уверен, что тебе это будет интересно? Я не хочу быть занудой и рассказывать тебе о своей работе.

    Я кивнул:

    – Уверен. Кроме того, я не задаю кучу вопросов, на которые не хочу знать ответов.

    – Ну, хорошо. Тогда слушай. Сегодня все наши дети должны были представить себе, что им уже исполнилось семьдесят или восемьдесят лет. Для начала им приходилось передвигаться медленней, чем они привыкли. Нужно было изобразить себя дряхлыми и немощными. Представить себе, что ты одинок, что ты больше не играешь в разные игры и не являешься заводилой в компании друзей. Мы называем это: «попробуем почувствовать себя стариками» и частенько практикуем в нашей школе такие занятия. Это величайшая программа, и поэтому для меня сегодня день в школе тоже был великим, Алекс. Спасибо тебе за проявленный интерес. С твоей стороны это очень мило.

    Затем Кристина снова попросила меня рассказать о моем дне. И я постарался ограничиться минимумом информации. Во-первых, мне не хотелось волновать ее, а, во-вторых, и самому как-то не по душе было переживать все заново, даже на словах. Я быстро перевел разговор на джаз, классическую музыку и последнюю книгу Джилл Эдвардз. Казалось, Кристина знала все обо всем. Она даже удивилась, когда выяснилось, что я уже прочитал книгу «Жизнь, полная чудес», и была буквально поражена, когда я признался, что книга мне очень понравилась.

    Потом она рассказывала о том, как росла на юго-востоке Вашингтона, и даже раскрыла большой секрет. Она поведала мне тайну о Дамбо.

    – Пока я училась в школе, – призналась Кристина, – меня называли не иначе, как Дамбо. Почти все мои одноклассники. И все из-за того, что у меня очень большие уши, как у того летающего слоненка, – она откинула волосы назад. – Вот, посмотри.

    – Очень далее симпатичные уши, – не задумываясь, выпалил я. Она рассмеялась:

    – Не стоит лгать самому себе. Уши действительно как лопухи. Кроме того, у меня улыбка, как у крокодила – там сто зубов, и при этом видны десны.

    – Ну и кто жеосмелился тебя так дразнить?

    – Мой братишка Дуайт. Он еще придумывал что-то вроде: «Насыпь из десен с забором из зубов». И, между прочим, до сих пор не извинился.

    – Ну, мне его очень жаль. Он ничего не понимает. Улыбка у тебя ослепительная, а уши самого обычного размера.

    Она снова расхохоталась. Мне нравилось слушать ее смех. Вообще, если быть честным, мне все в ней нравилось. Этим вечером, наверное, не было человека счастливее меня.

    Время пролетало незаметно. Мы поговорили о привилегированных учебных заведениях, о национальной школьной программе, о достопримечательностях Гордон-Парка в Коркоране и о разной ерунде. Я был уверен, что еще нет десяти, когда вдруг случайно мой взгляд упал на часы. Они показывали без десяти двенадцать.

    – А мне завтра утром в школу, – вздохнула Кристина. – Надо идти, Алекс. Я говорю серьезно. А не то моя карета превратится в тыкву и все такое прочее.

    Она припарковала машину на 19-й улице, и мы вместе прогулялись. Улицы были пусты и тихи в сверкании ночных фонарей.

    Мне казалось, что я выпил немного больше, чем следовало, хотя прекрасно сознавал, что это не так. Просто я чувствовал себя беспечным и довольным от того, что вспомнил, как это хорошо – находиться рядом со своим единственным и любимым человеком.

    – Мне бы хотелось повторить такой чудесный вечер как-нибудь еще, – начал я. – Что ты скажешь насчет завтра? – я улыбнулся. Господи, как же здорово я тогда ощущал себя.

    Неожиданно произошло что-то странное и неприятное. Я увидел в ее глазах одновременно и грусть, и озабоченность. Кристина внимательно посмотрела на меня.

    – Не надо, Алекс. Я думаю, нам сейчас не стоит делать этого. Прости, – она немного помолчала и добавила: – Еще раз извини меня. Я решила, что уже готова к этому, но, очевидно, поторопилась. Знаешь, есть такая поговорка: «Шрамы растут и стареют вместе с нами».

    Я молча втянул в легкие побольше воздуха. Вот уж этих слов я никак не ожидал. Я не помнил, чтобы когда-нибудь так заблуждался. Сейчас все то, что она сказала, подействовало на меня, как мощный удар в грудь.

    – Спасибо тебе за то, что ты привел меня в один из самых прекрасных ресторанов, где я когда-либо бывала. Но мне очень, очень жаль, что я должна была все это тебе сказать. Поверь, дело тут вовсе не в тебе, Алекс.

    Кристина не опускала взгляда. Казалось, она пытается что-то отыскать в моих глазах, но не находит.

    Не произнося больше ни слова, она села в машину. Неожиданно она стала такой уверенной в себе, контролирующей каждое свое движение. Она завела мотор и уехала. Я стоял на пустынной улице и смотрел ей вслед, пока не исчезли за поворотом красные огоньки ее автомобиля.

    Дело тут вовсе не в тебе, Алекс.Ее слова еще несколько раз эхом отозвались в моей голове.

    Злой Мальчик вернулся в Уилмингтон, штат Делавар. Здесь ему предстояло выполнить кое-какую работу. В некотором смысле это было особо приятной частью всего плана.

    Гэри Сонеджи шел по освещенным улицам города, и казалось, ничто в этом мире не заботит его. А, собственно, что должно его тревожить и волновать? Он достаточно умен и изобретателен, и к тому же научился менять свой облик так, что легко одурачит всех педантов, живущих здесь, в Уилмингтоне. Ведь тех вашингтонских дурачков ему удалось обвести вокруг пальца, верно?

    Он остановился и вгляделся в огромный плакат, висевший рядом с железнодорожной станцией. На белом фоне крупными красными буквами было выведено: «Уилмингтон – в этом месте ты будешь что-то значить». «Какое замечательное совпадение!» – подумал он.

    Тут же на стене высотой в три этажа была изображена стая пухлых развеселых китов и дельфинов. Казалось, это произведение искусства было выкрадено из какого-то курортного местечка в Южной Калифорнии. Да, кто-то потрудился на славу. Эти беззаботные морские толстяки приподняли настроение Гэри.

    Он нес в руке джутовый сверток, но ничем не привлек к себе внимания. Люди, попадавшиеся ему навстречу, все, как один, казалось, выбирали свои наряды по каталогу «Сирс» начала 60-х годов: саржа, выкройки, ничего не подчеркивающие в фигуре, отвратительной расцветки шотландка и непременно стандартные коричневые ботинки буквально на каждом.

    Несколько раз до его ушей доносился чей-то скрипучий голос с мерзким среднеатлантическим выговором: «Мнадо пзнить дмой», что должно было означать «Мне надо позвонить домой». Пошлый и примитивный диалект для выражения таких же пошлых и примитивных мыслей.

    Господи, что за город, в котором ему пришлось просуществовать столько времени! Как только он умудрился выжить в течение этих пустых и долгих лет? И как только его угораздило снова сюда вернуться? Ну, на последний вопрос он хорошо знал ответ. Он прекрасно понимал, зачем приехал в Уилмингтон.

    Настало время расплаты.

    Он свернул с Северной улицы на свою старую и хорошо знакомую Центральную авеню. Остановившись напротив кирпичного домика, выкрашенного в белый цвет, он долго и внимательно смотрел на него. Здание было довольно скромным, двухэтажным, колониального стиля. Первоначально дом принадлежал деду Мисси, и именно по этой причине ей не хотелось никуда отсюда переезжать.

    Что ж, щелкни каблуками, Гэри. Господи, что может быть лучше родного дома!

    Он распаковал джутовый сверток и вынул из него выбранное им самим оружие. Это была его гордость. И Гэри ждал очень долго, чтобы наконец-то воспользоваться им.

    Сонеджи пересек улицу и уверенной походкой направился к двери дома, словно и не прошло тех четырех лет, когда в один неудачный день Гэри впервые столкнулся с Кроссом и его напарником Сэмпсоном. До того момента Гэри был здесь хозяином.

    Как мило! Дверь оказалась незапертой: жена и дочь поджидают его, поедая свои любимые чипсы и смотря по телевизору очередную серию «Друзей».

    – Привет. Вы меня еще помните? – тихо поинтересовался Сонеджи.

    И мать, и дочь одновременно зашлись в крике.

    Его дражайшая женушка Мисси.

    И его сладкая девочка Рони.

    Они визжали, словно увидели призрак, но это было не так: слишком уж хорошо был им известен стоящий в дверях человек и то оружие, которое он держал в руках.

    Если вы начнете анализировать все факты, то когда-нибудь утром вы можете вообще не проснуться. Тактическая комната в штабе полиции была переполнена сверх своей вместимости. Повсюду звонили телефоны, стрекотали компьютеры, трещали факсы. Но ни сверхактивность, ни деловой шум не могли меня одурачить. Дело о стрельбе на вокзале так и не сдвинулось с мертвой точки.

    Первым делом с меня затребовали описание и краткую характеристику Сонеджи. Предполагалось, что лучше, чем я, его никто не знал, но после вчерашних событий я уже не был уверен в этом. У нас проводилось то, что принято именовать «круглым столом». Мне потребовался час, чтобы в деталях описать совершенное Сонеджи похищение двоих детей в Джорджтауне в прошлом году, обстоятельства его поимки и содержание наших с ним бесед в тюрьме Лортона, пока он не сбежал оттуда.

    Все боевые группы разбежались по своим участкам, а я вернулся к своей работе. Меня интересовало, кто же такой на самом деле Сонеджи и почему он решил вернуться в Вашингтон.

    Я так увлекся, что даже пропустил обед. Много времени ушло на то, чтобы перелопатить заново горы данных, касающихся Сонеджи. Наконец, я обратил внимание на флажки, которыми была утыкана большая доска, где мы фиксировали любую важную информацию.

    Тактическую комнату трудно представить себе без огромных карт, исколотых флажками и значками, а также огромной доски для необходимой информации.

    На самом верху доски всегда помещалось название дела, которому начальник отдела расследований присваивал приоритетный номер. На этот раз дело именовалось «Паутина», так как в полицейских кругах Сонеджи уже был известен под кличкой «Паук». А вообще-то я был автором этого прозвища из-за тех хитросплетений, которые Сонеджи ткал с таким воодушевлением.

    Один из разделов доски был посвящен расследованию, ведущемуся с помощью гражданских лиц и осведомителей. Здесь размещались показания заслуживающих доверия свидетелей вчерашнего кошмара. Другой раздел представлял собой набор полицейских отчетов и рапортов.

    «Гражданская линия» – это взгляд неподготовленных и нетренированных очевидцев, «полицейская» же отражает точку зрения профессионалов и специалистов. Обе эти линии имели одну общую черту: никто не мог толком описать внешности Сонеджи. Так как и в прошлом он не раз демонстрировал свое искусство перевоплощения, эта новость меня не удивляла, но все вокруг испытывали от этого чувство беспомощности.

    Официальная история Сонеджи была изложена на еще одном участке доски. Здесь висел длинный свиток компьютерных распечаток, посвященный всем судебным заседаниям, экспертизам и прочему. Сюда же добавили и нераскрытые убийства, когда-либо произошедшие в Принстоне, штат Нью-Джерси.

    Тут жебыли и поляроидные снимки вещественных доказательств, попавших в наши руки. На них маркером были нанесены пояснения: «Некоторые известные приемы и навыки Гэри Сонеджи», «Места, где предпочитает скрываться Гэри Сонеджи», «Физические данные Гэри Сонеджи», «Предпочитаемое оружие Гэри Сонеджи».

    Здесь же был раздел «Связи и знакомства», который отличался девственной чистотой. Возможно, он в таком виде и останется. Насколько мне было известно, Сонеджи всегда действовал в одиночку. «Придерживается ли он этого правила до сих пор? – задумался я. – Что если после побега он изменил своим привычкам?»

    Примерно в половине седьмого вечера мне позвонили из лаборатории ФБР в Куантико по вещественным доказательствам. Я услышал голос Кэртиса Уэддла, своего старого знакомого. Уж он-то прекрасно знал мое отношение к Сонеджи. Кэртис обещал сообщать мне любую информацию, как только она станет известна.

    – Ты сидишь в кресле, Алекс? Или шагаешь взад-вперед по кабинету, как ненормальный, сжав в руке этот безвкусный модный беспроводный телефон? – поинтересовался он.

    – Хожу, Кэртис. Но я описываю круги вместе со старомодным аппаратом. Он даже черного цвета. Сам Александр Грэхем одобрил бы мой выбор.

    Начальник лаборатории рассмеялся, и я сразу же представил себе его широкое веснушчатое лицо и вьющиеся длинные рыжие волосы, стянутые резинкой в «конский хвост». Кэртис любит поболтать, и если не дать ему полностью выговориться, он может обидеться и даже стать язвительным.

    – Вот и умница. Послушай, Алекс, у меня есть кое-какие новости, только мне кажется, что тебе они не понравятся. Они мне самому не по душе. Даже не знаю, верить ли в их правдивость.

    – Ну что там у тебя, Кэртис? – потерял я терпение.

    – Ты помнишь, мы обнаружили следы крови на ложе и стволе винтовки? Мы провели анализ. Хотя, как я уже говорил, в это трудно поверить. Кайл со мной согласен. Сам можешь догадаться о результатах? Эта кровь не принадлежит Сонеджи.

    Кэртис был прав, утверждая, что это мне не понравится. Вообще не терплю никаких сюрпризов во время расследования убийств.

    – Что, черт возьми, все это значит, Кэртис? Чья там кровь? Или вы до сих пор не установили?

    В трубке раздался тяжелый вздох, за которым последовал протяжный шумный выдох.

    –  Алекс… Это твоя… Твоя кровьбыла на снайперской винтовке.

    ЧАСТЬ ВТОРАЯ

    ОХОТА НА ЧУДОВИЩЕ

    В Нью-Йорке, на вокзале Пенн Стейшн как раз начинался час пик, когда туда прибыл Сонеджи. Он поспел вовремя, точно по расписанию, ко второму акту своего шоу. О Господи, он тысячу раз мысленно переживал этот чудесный момент!

    Легионы жалких уставших людишек направлялись к своим домам. Там каждый из них сразу же ткнется головой в подушку (эти простофили не слишком занимали Гэри), отключится буквально на мгновение, затем поднимется и вновь пошлепает на вокзал к поездам. Боже мой! И после этого они смеют называть егосумасшедшим!

    Сейчас Гэри пребывал в состоянии эйфории. Да, именно этой минуты он ждал – сколько? – вот уже более двадцати лет. Именно этой!

    Ему обязательно требовалось попасть в Нью-Йорк между пятью и пятью тридцатью. И вот он здесь. Итак, встречайте: перед вами неповторимый Гэри Сонеджи! Он представлял себе, нет, он даже виделсебя возникающим из глубоких темных тоннелей Пенн Стейшн. Правда, он сумел предвидеть и то, какая ярость охватит его разум, когда он поднимется наверх. Он знал это еще до того, как услышал музыку, несущуюся из репродукторов. На этот раз его слух осмелился раздражать оркестр Джона Филипа Соуза: этакие дешевенькие, почти цирковые марши, смешивающиеся в безумный коктейль с металлическим голосом диктора, объявляющего прибытие и отправление поездов.

    – Вы можете начать посадку через ворота А на путь 8. Поезд отправляется до Бэй-Хед-Джанкшн, – раздался механический голос, обращающийся к пассажирам.

    Все садимся на поезд до Бей-Хед-Джанкшн! Все вместе, вы, жалкие идиоты, поганые дешевые роботы!

    Внимание Сонеджи привлек туповатого вида носильщик с таким отсутствующим взглядом, словно жизнь покинула этого мужчину лет тридцать назад.

    – Никто не справиться с очень злым человеком, – бросил Сонеджи проходящему мимо носильщику. – Ты меня понял? Ты слышал, что я тебе сказал?

    – Да пошел ты… – отозвался тот. Сонеджи хохотнул. Ему удалось выдавить хоть какой-то ответ из этой угрюмой подавленной скотины. А такие были повсюду. В последнее время миллионы подобных тварей окружали его.

    Он уставился на носильщика и решил наказать его – оставить в живых.

    Сегодня не твой день для того, чтобы умирать. Твое имя пока что останется в Книге Жизни. Гуляй себе дальше.

    Гэри охватила ярость. Но он заранее знал, что это произойдет. Перед глазами все побагровело. Кровь, разом ударившаяся в мозг, отдавалась в висках тяжелыми ударами. Вот это уже плохо. И совсем не способствует разумному поведению и мышлению. Кровь? Неужели эти ищейки, идущие по кровавому следу, успели что-то вычислить?

    Вокзал был переполнен толкающимися, пихающимися и рычащими себе что-то под нос ньюйоркцами в их наихудшем виде. Эти проклятые пассажиры всегда были на удивление агрессивными и всегда раздражали Сонеджи.

    Неужели никто из них не понимает этого? Ну разумеется, кое до кого, может быть, и доходит.И что же они могут сделать, чтобы улучшить положение? Да ничего! Наоборот, они становятся все более агрессивными и несносными.

    Правда, ни один из них даже не приблизился к его состоянию, к тому гневу, который в нем кипел. Потому что ненависть Гэри была чистой. Можно сказать, рафинированной. Он сампредставлял собой гнев. Ведь он мог совершать такое, о чем они и мечтать не смели. Их гнев и ярость казались какими-то неубедительными, размытыми, взрывающимися разве что в их собственных пустых головах. Только он один отчетливо видел гнев и быстро реагировал в соответствии с этим.

    А как приятно находиться внутри Пенн Стейшн, создавая очередную сцену своего собственного спектакля! Настроение у Гэри снова стало повышаться. Он воспрял духом. Сейчас он все видел ясно, очень ясно, в трехмерном пространстве. Закусочные, дотки со всевозможными пончиками и крендельками… И, разумеется, ощущал вездесущий рокот поездов внизу. Именно так он все и представлял себе до этого дня.

    Он прекрасно знал, что совершится в следующий момент и чем все закончится.

    Гэри Сонеджи прижимал к ноге нож с шестидюймовым лезвием. Оружие было достойно зависти любого коллекционера. Рукоятка, инкрустированная настоящим перламутром и коварный змеевидный клинок – настоящий малайский крисс. «Дорогой нож для дорогого клиента», – сказал когда-то Гэри слащавого вида продавец. «Заверните», – коротко бросил Сонеджи, и с тех пор так и держал оружие упакованным. Он намеревался использовать его только в крайнем, особом случае, как, например, сейчас. Или как когда-то давным-давно, когда Гэри убил этим ножом сотрудника ФБР Роджера Грэхэма.

    Он миновал магазин «Гудзон Ньюс», где с блестящих журналов в мир, а также и конкретно на него – Гэри – пялились всевозможные известные лица, пытаясь заинтересовать собой проходящих мимо. Сонеджи не переставали толкать локтями бывшие попутчики-пассажиры. Господи, да прекратится это когда-нибудь?

    Ух, ты! Наконец-то на глаза ему попался подходящий экземпляр, просто мечта, всплывшая из детства. Вот он, этот тип! Сомнений даже быть не может. Гэри узнал и лицо, и походку, короче, все до мелочей. Это был тот самый знакомый мужчина в деловом сером в полоску костюме, который, как две капли воды, походил на родного отца Сонеджи.

    – Кажется, ты уже давно добивался этого! – неожиданно зарычал Гэри на мистера Серого-в-полоску. – Ты давненько напрашивался!

    Он выкинул вперед руку с ножом и почувствовал, как лезвие вошло в плоть. Все произошло именно так, как и ожидал этого убийца.

    Бизнесмен успел увидеть, как нож скользнул рядом с сердцем и вонзился ему в грудь. Испуганный, удивленный взгляд на мгновение остановился на лице, и через секунду мужчина тяжело упал на бетон вокзала. Он был мертв: глаза закатились, а открытый рот замер в беззвучном крике.

    Сонеджи прекрасно понимал, что ему необходимо делать дальше. Он развернулся влево и полоснул ножом следующую жертву – какого-то молоденького бездельника в цветастой рубашке с короткими рукавами. Впрочем, такие подробности не имели никакого значения, хотя некоторые из них иногда надолго заседали у Гэри в голове. Третьей жертвой стал негр, торгующий газетами «Стрит Ньюс». Ну, троих, пожалуй, и хватит.

    Тем, что имело значение, была сама кровь.Сонеджи с удовольствием наблюдал, как драгоценная жизненная влага разливалась по грязному, заплеванному и изгаженному вокзальному полу. Она брызгала на одежду других пассажиров, разливалась лужами под мертвыми телами. Кровь является неопровержимой уликой. Ее будут изучать и полицейские, и фэбээровцы. Пусть Алекс Кросс попытается разгадать загадку крови.

    Гэри Сонеджи бросил нож. Повсюду на вокзале уже раздавались крики. Началось всеобщее смятение. Постепенно паника на Пенн Стейшн достигла своего апогея, и теперь, казалось, шум мог разбудить и мертвых.

    Гэри взглянул на лабиринт бестолковых указателей. Правда, буквы на них оказались достаточно понятными и аккуратными: «Выход на 31-ю улицу», «Проверка посылок и бандеролей», «Справочное бюро», «Выход к станции метро».

    Сонеджи хорошо знал, как ему следует убраться с вокзала. Все это было продумано давным-давно, и решение принято задолго до сегодняшнего дня.

    Он поспешно бросился назад к тоннелям, и никто даже не попытался остановить его. Теперь он снова стал Злым Мальчиком. Может быть, его мачеха была права, называя его так. И не только в этом. Теперь его наказаниемстанет путешествие по нью-йоркскому метро.

    Бр-р-р! Какой кошмар!

    Ровно в семь часов вечера на меня вдруг снизошло сильнейшее и весьма странное чувство, напоминавшее внезапное прозрение. Я ощущал себя так, словно выбрался из собственного тела и наблюдаю за собой со стороны..Я направлялся домой и как раз проезжал мимо школы Соджорнер Трут. Увидев машину Кристины Джонсон, я резко затормозил.

    Затем я спокойно выбрался из своего автомобиля, решив дождаться Кристину. Целая гамма чувств одолевала меня. Сейчас я был раним как никогда. К тому же ждать ее в такое время было даже нелепо. Вряд ли Кристина задержалась в школе допоздна.

    Однако в четверть восьмого миссис Джонсон вышла, наконец-то, из дверей своего владения. Лишь только я заметил ее, как тут же понял, что у меня, как у школьника, перехватило дыхание. Но, может быть, как раз мальчишкой-подростком я и должен был себя почувствовать? Может быть, в этом нет ничего страшного, а, напротив, все идет, как надо? Мне, по крайней мере, было очень хорошо.

    Кристина выглядела так свежо и привлекательно, словно рабочий день только начался. На этот раз на ней было желто-голубое платье, удачно подчеркивающее ее талию, на ногах – голубые туфли на каблуках и с ремешками на пятках. Туалет дополняла такая же голубая сумочка, небрежно перекинутая через плечо. В моей голове тут же зазвучала мелодия песни «Ожидая, когда можно будет выдохнуть». Итак, все в порядке.

    Я ожидаю.

    Кристина заметила меня, и взгляд ее стал обеспокоенным. Она заторопилась и ускорила шаг, как будто ей срочно нужно было попасть в какое-то место. В любое место, но только не оставаться здесь.

    Она скрестила руки на груди, и я тут же подумал про себя, что это весьма дурной знак.Если верить языку жестов, это могло означать, что миссис Джонсон чего-то боялась и пыталась себя защитить. Одно мне стало понятно сразу же: Кристина не желает меня видеть.

    Я прекрасно понимал, что мне не следовало являться сюда, не надо было тормозить у школы. Но я ничего не мог с собой поделать. Мне было жизненно необходимо узнать, что же все-таки произошло, когда мы расставались. Только это, более ничего. Простое и честное объяснение. И пусть даже при этом мне будет очень больно.

    Я набрал в грудь воздуха и двинулся навстречу ей.

    – Привет, – начал я. – Не хочешь немного прогуляться? Смотри, какой сегодня чудесный вечер выдался! – я с трудом подбирал слова, хотя всегда считалось, что лучше меня болтуна не найдешь во всей округе.

    – А ты решил взять короткую передышку во время рабочего дня, длящегося у тебя, как я помню, двадцать четыре часа? – Кристина попыталась улыбнуться.

    Я ответил на ее улыбку, одновременно ощущая легкое недомогание во всем теле, и отрицательно помотал головой:

    – Нет, я сейчас не на работе.

    – Понятно. Ну что ж, можно и прогуляться. А вечер и вправду замечательный, ты это верно заметил.

    Мы свернули с F-стрит и вошли в Гарфилд-Парк, который особенно очарователен в начале лета. Мы долго шли молча и наконец остановились у бейсбольного поля, кишевшего детьми. Игра была в полном разгаре.

    Сейчас мы находились недалеко от фривея Эйзенхауэра, и шум проезжавших где-то поблизости автомобилей показался мне даже успокаивающим. Цвели тополя, благоухала жимолость. Родители с маленькими ребятишками развлекались в парке, кто как может. В общем, у всех было превосходное настроение.

    Я живу по соседству с этим парком вот уже тридцать лет, и в дневное время он всегда кажется мне безмятежным местом. Мы с Марией частенько наведывались сюда, когда она была беременна Дженни, а Деймон только-только научился ходить. Многое из прошлого начинало потихоньку стираться в моей памяти. Может, оно и к лучшему, хотя все это одновременно очень грустно.

    Первой тишину нарушила Кристина, которая до сих пор смотрела только себе под ноги:

    – Прости, Алекс, – тихо произнесла она и впервые за долгое время подняла на меня свои милые глаза. – Прости за вчерашний вечер. За тот неприятный эпизод возле моей машины. Мне кажется, я просто запаниковала. Если уж быть честной до конца, то я и сама до сих пор не могу понять, что же произошло.

    – Давай будем честными друг перед другом, – поддержал я ее мысль. – Почему бы и нет?

    Я видел, что ей трудно говорить, но мне было необходимо знать все о ее чувствах. Мне не хватило тех кратких объяснений возле ресторана.

    – Я хочу попытаться рассказать о том, что со мной случилось, – продолжала Кристина. Она сжала ладони в кулаки и нервно постукивала ногой по земле. И снова я вспомнил язык жестов. Какие плохие знаки!

    – Возможно, тут во всем моя вина, – вставил я. – Ведь это именно я настаивал на том, чтобы мы поужинали вместе. И надоедал до тех пор, пока…

    Кристина протянула руку и накрыла ею мою ладонь:

    – Пожалуйста, дай мне закончить. – Полуулыбка вновь возникла на ее губах. – Я хочу, чтобы все было выяснено между нами раз и навсегда. Кстати, я сама собиралась тебе позвонить. И сегодня же вечером, после работы, я бы так и поступила.

    – Мне кажется, ты немного нервничаешь. Как, впрочем, и я сама, – продолжала она. – Боже мой, да я чуть ли не с ума схожу. Я прекрасно понимаю, что обидела тебя в лучших чувствах, а я ведь не хотела этого. Только не это. Тебя нельзя обижать.

    Я заметил, что Кристину начинает лихорадить. Когда она заговорила снова, голос ее дрожал:

    – Алекс, мой муж погиб в результате насилия, с которым тебе приходится сталкиваться каждый день. Ты умеешь принимать мир таким, каков он есть. А для меня это трудновато. Я не из таких людей, и мне было бы просто невозможно вынести еще одну потерю. Я не выдержу этого. Ты понимаешь, о чем я говорю? Мне кажется, я объясняюсь чересчур запутанно.

    Теперь я понемногу начал соображать, в чем дело. Мужа Кристины убили в прошлом декабре. Она и раньше рассказывала мне, что у них были некоторые проблемы во взаимоотношениях, но, тем не менее, она любила его. Ей пришлось самой увидеть, как стреляют в мужа, он скончался прямо у нее на глазах. В тот момент она бросилась ко мне, и я держал ее в своих объятиях. Я был в том же доме, поскольку участвовал в расследовании одного сложного дела об убийстве.

    Мне снова захотелось обнять ее, как тогда, но сейчас я понимал, что такая реакция была бы не к месту. Кристина съежилась, словно замерзла. Я знал, что она переживает в данную минуту.

    – Пожалуйста, выслушай меня, Кристина. Я не собираюсь умирать. Ну, разве что только тогда, когда подберусь к девяноста годам. Я слишком упрямый и настойчивый. Раз сказал, значит, так оно и будет. Выходит, мы можем быть вместе даже больше, чем прожили до сих пор. Впереди еще сорок с хвостиком лет. Ну, конечно, это слишком много для того, чтобы избегать друг друга.

    Кристина покачала головой, не отводя взгляда. Наконец, она улыбнулась:

    – Мне действительнонравится, как работает твоя не совсем нормальная голова. В одну секунду ты – детектив Кросс, а уже через несколько мгновений – милый ребенок с открытой душой и добрейшим сердцем, – она закрыла лицо ладонями. – Господи, я уже не соображаю, что говорю.

    Внезапно, как будто все внутри меня подсказало, что надо делать. Я медленно, очень медленно протянул руки к Кристине, и она очутилась в моих объятиях. Я почувствовал, будто сейчас растаю, и мне это понравилось. Мне было даже приятно, что ноги мои подкашивались и немного дрожали.

    Впервые мы с Кристиной поцеловались. Ее губы оказались мягкими и сладкими. Она прижалась ко мне и не стала высвобождаться, чего я поначалу так боялся. Я провел кончиками пальцев по одной ее щеке, потом по другой. Кожа была удивительно гладкой, и у меня даже неожиданно закололо в пальцах. Мною внезапно овладело такое чувство, будто я долгое время был лишен возможности дышать, и только теперь смог набрать полную грудь воздуха. Да, я снова мог вздохнуть. Я чувствовал себя живым.

    Кристина закрыла глаза и долгое время не открывала их. Когда же она, наконец, снова взглянула на меня, то прошептала:

    – Именно так я все себе и представляла. Не менее пятисот раз.

    В этот самый момент случилось самое худшее, чего я мог ожидать: мой пейджер начал противно пищать.

    В шесть часов утра сирены нью-йоркских полицейских машин и карет скорой помощи завывали в переполненном транспортом районе Пенн Стейшн в радиусе примерно пяти кварталов вокруг вокзала. Детектив Маннинг Голдман припарковал свой синий «Форд Таурус» перед зданием почты на Восьмой авеню и помчался на место преступления, туда, где были совершены убийства.

    Пешеходы на деловой улице останавливались и оглядывались на бегущего Голдмана. Они вертели головами во все стороны, пытаясь понять, что произошло и как это связано с мчащимся во весь опор полицейским.

    У Голдмана были длинные рыжевато-серые волосы, а подбородок украшала пегая бородка. В мочке одного уха сияла золотая серьга. Он скорее напоминал ушедшего на покой рок – или джаз-музыканта, чем детектива по расследованию убийств.

    Напарником Голдмана был начинающий детектив Кармин Гроуз. Крепкого телосложения, с черными волнистыми волосами, он смахивал на молодого Сильвестра Сталлоне – сравнение, которое он ненавидел. Голдман редко беседовал с напарником, так как считал, что тот еще не достиг возраста, в котором могут высказать что-нибудь дельное.

    Тем не менее, Гроуз послушно следовал за пятидесятивосьмилетним Голдманом – старейшим манхэттенским детективом, работавшим на улицах города, возможно, умнейшим, но и сварливейшим выродком, какого только приходилось встречать Кармину на своем жизненном пути.

    Не будучи силен в политике, Голдман, тем не менее, всегда придерживался крайне консервативных взглядов на арест, права преступников и смертную казнь. Он был уверен, что любой имеющий хотя бы какие-то мозги и проработавший хоть час на месте убийства должен безоговорочно разделять его мнение. Что же касалось прав женщин или однополых браков, тут Голдман выступал таким же либералом, как и его тридцатилетний сын-адвокат. Хотя, разумеется, эти мнения он предпочитал не афишировать. Меньше всего ему хотелось, чтобы пострадала его репутация «несносного ублюдка». Случись такое, Голдману только бы и оставалось, что общаться с сопляками, вроде «Ловкача» Гроуза.

    Голдман находился в прекрасной форме, так как, в отличие от Гроуза, не злоупотреблял посещениями забегаловок «фаст-фуд», бесконечными колами и сладким чаем. Он бежал, преодолевая встречный поток пассажиров, в панике покидающих вокзал. Убийства, о которых знал Голдман, частенько происходили в залах ожидания вокзала.

    Детектив подумал о том, что убийца неспроста выбрал именно час пик. Или преступник был психом, или преследовал какую-то свою цель, раз не испугался такого количества народа.

    «Что же привело этого ненормального в час пик на Пенн Стейшн?» – размышлял на бегу Маннинг. У него уже зародилась одна неприятная теория, но он решил пока оставить ее при себе.

    – Маннинг, вы считаете, что убийца еще где-то внутри? – послышался за спиной детектива голос Гроуза.

    У Кармина была отвратительная привычка обращаться ко всем по имени, будто они его приятели по бойскаутскому лагерю.

    Голдман проигнорировал его вопрос. Он не считал, что убийца околачивается на Пенн Стейшн. Эта тварь уже давно разгуливает по городу. Вот это-то и беспокоило детектива больше всего. От одной этой мысли ему становилось дурно, хотя за последние два года работы можно было уже и привыкнуть.

    Два продавца с товаром на тележках словно нарочно отрезали полиции доступ к месту преступления. На одном из лотков красовалась надпись «Кожаные плащи Монтего», а на другом: «Из России с любовью». Голдман мысленно послал их на Ямайку и в Россию, сопроводив пожелание отборной руганью.

    – Полиция Нью-Йорка! Убирайте к черту свои колымаги! – заорал он на продавцов.

    Протолкавшись через толпу зевак, других полицейских и персонала вокзала, он очутился перед телом черного в поношенной одежде, с заплетенными по последней моде косичками. По полу вокруг трупа были разбросаны заляпанные кровью номера «Стрит Ньюс», поэтому Голдман без труда определил и род занятий жертвы, и причину ее пребывания на вокзале.

    Подойдя вплотную, детектив увидел, что жертве было около тридцати лет, но столько крови на месте убийства Голдман не наблюдал ни разу. Труп почти плавал в огромной ярко-красной луже.

    Маннинг подошел к мужчине в синем костюме с красно-голубым жетоном «Амтрек» на груди.

    – Детектив по расследованию убийств Голдман, – представился он ему, блеснув полицейским значком. – Пути 10 и 11, – указал Маннинг пальцем на стрелки. – Откуда прибыл поезд непосредственно перед убийством?

    Вокзальный служащий вынул из нагрудного карман толстый буклет и пролистал его:

    – Последний поезд на десятом… «Метролайнер»… Из Вашингтона. Остановки следующие: Филли, Уилмингтон, Балтимор.

    Именно этой информации Голдман ждал и боялся: он уже знал о побоище, устроенном на вокзале в Вашингтоне. Нетрудно было догадаться, что убийце удалось скрыться и что у него имеется определенный план.

    Детектив был уверен, что убийца на Юнион Стейшн и здесь, на Пенн – одно и то же лицо. И теперь маньяк разгуливает по Нью-Йорку.

    – У вас уже есть какие-нибудь соображения, Маннинг? – раздался сзади опостылевший голос Гроуза. Не оглядываясь, Голдман ответил напарнику:

    – Да. Я только не пойму: раз есть затычки для ушей и для прочих мест, почему до сих пор не выпустили затычку для пасти?

    После этого Маннинг отправился на поиски телефонной будки. Ему требовалось срочно позвонить в Вашингтон. Он был уверен, что Гэри Сонеджи прибыл в Нью-Йорк. Может быть, он задумал какое-то увеселительное турне с убийствами по городам страны. В эти дни было возможно буквально все.

    На пейджере высветились тревожные новости от полиции Нью-Йорка. На переполненном пассажирами вокзале совершено несколько убийств. Пришлось задержаться на работе далеко за полночь.

    Возможно, Гэри Сонеджи находился в Нью-Йорке. Если, конечно, он уже не на пути к следующему городу, где запланировал совершить очередную серию убийств. Что за планы у этого чудовища? Куда он направляется? В Бостон? В Чикаго? Или в Филадельфию?

    Когда я добрался до дома, свет в окнах уже не горел. В холодильнике я обнаружил пирог с меренгой1Начинка из белков яиц с сахароми лимоном и тут же прикончил его. На дверце холодильника была прикреплена заметка об Оцеоле Маккарти, которую вырезала откуда-то Бабуля Нана. Оцеола более пятидесяти лет работала прачкой в небольшом городке в штате Миссисипи. Ей удалось накопить 150 тысяч долларов, и она пожертвовала эти деньги Университету своего родного штата. Президент Клинтон прислал ей специальное приглашение приехать в Вашингтон, где торжественно вручил благородной прачке Президентскую медаль Гражданина.

    Пирог оказался отличным, но мне требовалось еще подкрепление. Пришлось идти к моему милому шаману.

    – Ты еще не спишь, старушка? – прошептал я у дверей спальни Бабули. Она всегда держала ее чуть приоткрытой на тот случай, если детям захочется поболтать с ней или поспать всем вместе в одной кровати.

    «У меня – как в лучших магазинах. Я работаю круглосуточно», – обычно шутит Нана. И так было всегда, насколько я помню.

    – Это зависит от того, что тебе надо, – раздался из темноты голос Бабули. – Ах, это ты, Алекс! –закашлялась она спросонья.

    – А кто еще это может быть? Признавайся! Кого ты ожидала увидеть среди ночи у дверей своей спальни?

    – Да кого угодно. Может быть, это мой секрет. Во-первых, это мог оказаться вор-взломщик. Ты же знаешь, в каком криминогенном районе мы живем. Или, допустим, один из моих поклонников…

    Вот так всегда. Подобные шутливые перепалки происходят между нами почти ежедневно.

    – А может, у тебя появился обожатель, о котором ты хочешь мне рассказать и поделиться своими планами на будущее? – улыбнулся я.

    – Нет-нет, что ты, – закудахтала Нана. – Но у меня есть подозрение, что у тебя-то как раз имеется подружка, о которой нам стоило бы побеседовать. Не волнуйся, я буду вести себя благопристойно. Только вскипяти чайник, я хочу чаю. Кстати, в холодильнике есть пирог… По крайней мере, он там был.А ты знаешь, Алекс, у меня действительноесть почитатели среди достойнейших джентльменов!

    – Я, пожалуй, пойду поставлю чайник. Что же касается пирога, то он уже отправился в специализированный рай для пирогов и прочих вкусных вещей.

    Прошло несколько минут, прежде чем Нана появилась на кухне. Она вырядилась в свой любимый невероятного покроя халат с голубыми полосками и огромными белыми пуговицами спереди. Она выглядела так, будто собиралась начать свой день прямо в половине первого ночи.

    – Я могу сказать тебе, Алекс, всего три слова: женись на ней.

    Я закатил глаза к потолку:

    – Это совсем не так просто, как ты подумала, старушка.

    Она налила себе в чашку дымящегося горячего чая.

    – Да нет, любимый внучек, все как раз удивительно просто. В последнее время я стала замечать и легкость твоей походки, и приятный задорный блеск в глазах. Ты пропал,мистер. Просто ты, наверное, единственный, кто этого еще не понял. Ну, а теперь рассказывай. Ведь это очень серьезно.

    Я вздохнул:

    – По-моему, ты все еще витаешь в облаках или никак не можешь окончательно проснуться. Ну, что ж.Задавай свои глупые вопросы.

    – Хорошо. Вот если бы я стала брать с тебя, скажем, долларов по девяносто за свои ночные консультации, может быть, тогда ты быстрее согласился бы воспользоваться моим почти фантастическим советом?

    Мы оба рассмеялись над ее незлобивой, но весьма уместной шуткой.

    – Кристина не хочет со мной встречаться.

    – Ай-яй-яй, – покачала головой Бабуля.

    – Вот именно, что «ай-яй-яй». Она совершенно не мыслит себя замужем за детективом по расследованию убийств.

    Нана улыбнулась:

    – Чем больше я узнаю о Кристине Джонсон, тем сильнее она мне нравится. Умная дама. Прекрасная голова на милых плечах.

    – Так ты позволишь мне вставить хоть слово? Нана нахмурилась и посмотрела на меня уже серьезней:

    – Ты всегда можешь сказать то, что хочешь. Правда, иногда не в тот момент, когда именно тебе этого больше всего хочется. Ты любишь эту женщину?

    – С первого раза, как только я увидел ее, я почувствовал что-то необыкновенное. Голова стала прислушиваться к зову сердца. Понимаю, что это звучит странновато, почти безумно.

    Нана покачала головой, одновременно умудряясь прихлебывать горячий чай:

    – Алекс, как бы ты ни был умен, ты иногда все выворачиваешь наизнанку. Ты вовсе не безумен. Но я поняла это так, что тебе впервые стало хорошо с тех пор, как погибла Мария. Давай вместе посмотрим на те неопровержимые доказательства, которые мы имеем. Мы снова наблюдаем твою легкую пружинистую походку, видим искрящиеся и улыбающиеся глаза. Ты даже со мной в последнее время стал вести себя довольно сносно. А теперь сложи все это вместе. Итак, твое сердце снова заработало!

    – Она боится, что я могу погибнуть на своей работе. Ведь ее мужа застрелили, помнишь?

    Нана неторопливо поднялась со стула, шаркая тапками, обогнула кухонный стол и вплотную подошла ко мне. Она показалась мне совсем крошечной, даже меньше чем всегда, и я заволновался. Я не мыслил себе жизни без нее.

    – Я люблю тебя, Алекс, – произнесла Бабуля. – Как бы ты ни поступил, я все равно буду любить тебя. Женись на ней.Ну, или по крайней мере, просто живите вместе, – тут она рассмеялась. – Даже ушам своим не верю, как я смогла ляпнуть эти последние слова.

    Она нежно поцеловала меня и направилась к своей спальне.

    – У меня тожеесть поклонники, – раздался ее голос из коридора.

    – Выходи замуж за одного из них, – отозвался я.

    – Но я не влюблена, господин пожиратель пирогов с меренгой и лимоном. А ты влюблен.

    Ранним утром, а именно в 6:35, мы с Сэмпсоном сели на «Метролайнер» до нью-йоркской Пени Стейшн. По времени получалось почти то жесамое, как если бы мы отправились в аэропорт, потратили время на парковку и формальности с вылетом. К тому же, мне хотелось поразмыслить и составить себе определенное мнение о поездах.

    Теория о том, что убийцей с вокзала Пени Стейшн являлся Сонеджи, была выдвинута нью-йоркской полицией. Мне следовало подробней разузнать об убийствах в Нью-Йорке, хотя по почерку они весьма напоминали преступления на Юнион-Стейшн.

    Пользуясь удобствами железнодорожной поездки, я мог спокойно порассуждать о Сонеджи. Оставалось непонятным: почему Гэри совершает преступления, больше напоминающие акты отчаяния. Просто какое-то самоубийство.

    Я беседовал с Сонеджи десятки раз после того, как арестовал его несколько лет назад. Это было дело Данн-Голдберга. Тогда мне и в голову не приходило, что у него имеются суицидальные наклонности. Слишком уж он был эгоистичен, даже эгоцентричен.

    Может, просто кто-то копирует его почерк? В любом случае,чем бы ни были продиктованы его действия, это в голове не укладывалось.Что изменилось? Совершил ли эти преступления Сонеджи? Может быть, это его очередной фокус? Или очень хитро расставленная ловушка? Каким образом, черт возьми, моя кровь оказалась на снайперской винтовке на Юнион Стейшн?

    Что это за западня? И по какой причине? Ясно, что Сонеджи одержим своими преступлениями и без причины, действовать не будет.

    Зачем ему убивать на вокзалах совершенно посторонних людей? И почему именно на вокзалах?

    – Ого! Шоколадка, у тебя уже голова дымится. Ты в курсе? – Сэмпсон сначала взглянул на меня, а потом обратился к симпатичным попутчикам, сидящим напротив: – Такие маленькие белые колечки дыма. Здесь и здесь.Вам видно?

    Он наклонился ко мне и принялся похлопывать меня свернутой газетой по голове, словно пытаясь сбить несуществующее пламя.

    Сэмпсон умудряется даже с невозмутимым холодным видом разыграть настоящий фарс. Перемена атмосферы в вагоне не заставила себя ждать. Мы оба расхохотались, и даже наши попутчики оторвались от своих газет, ноутбуков, чашечек с кофе и добродушно заулыбались.

    – Фу! Ну, пожар, кажется, потушен, – вздохнул Сэмпсон и захихикал: – Да, приятель, но голова у тебя все равно осталась горячей. Даже страшно прикасаться. Наверняка внутри нее кипели какие-то мудрые мысли. Я угадал?

    – Не совсем. Я думал о Кристине, – скромно произнес я.

    – Лгунишка. Если бы ты думал о Кристине Джонсон, то пожар возник бы совершенно в другом месте. Кстати, как у вас идут дела? Если, конечно, я имею право задавать подобные вопросы.

    – Она великолепна, она лучше всех, Джон. Она неповторима. Она умна и одновременно так забавна. Хи-хи, ха-ха.

    – К тому же она почти так же привлекательна, как Уитни Хьюстон, и беспредельно сексуальна. Но это не ответ. Мне интересно узнать, что происходит между вами? Ты скрываешь от меня свою любовь? Моя персональная шпионка, мисс Дженни, доложила, что на днях у вас состоялось свидание. Так ведь произошло величайшее событие, а ты мне ничего не сказал?

    – Мы ходили обедать в «Кинкейд». Прекрасно провели время. Отличная еда, приятная компания. Ну, Разве что остается одна ма-а-аленькая проблемка: Кристина боится, что меня убьют на работе и поэтому не хочет со мной связываться. Она до сих пор оплакивает своего мужа.

    Сэмпсон понимающе кивнул, а затем сдвинул свои темные очки на нос, чтобы посмотреть на меня при дневном свете:

    – Интересно. Все еще оплакивает, говоришь? Это только доказывает, что она достойная женщина. Между прочим, раз уж ты начал запретную тему, могу кое-что сообщить тебе по большому секрету. Если тебя действительно когда-нибудь пришьют, то твоя семья будет носить по тебе траур целую вечность. Я лично понесу факел горести во время похоронной церемонии. Вот так-то. Хотя, наверное, ты все это и сам знаешь. Итак, двое влюбленных, соединенных звездами, все же собираются на следующее свидание?

    Сэмпсон любит иногда разговаривать со мной так, будто мы с ним – две подружки из романа Терри Макмиллан. Частенько это бывает как нельзя к месту, что, в общем-то, среди мужчин – явление редкое. Особенно если учесть, какие крутые парни мы с Джоном. Теперь он разошелся вовсю.

    – Мне кажется, вам вдвоем просто здорово. Да не один я так считаю. Об этом говорит уже весь город. И твои дети, и Нана, и тетушки.

    – Неужели?

    Я поднялся со своего места и устроился в другом кресле, через проход. Рядом никого не оказалось, и я спокойно развернул свои записи о Гэри Сонеджи и принялся заново перечитывать их.

    – Я думал, что до тебя мои намеки никогда не дойдут, – громко объявил Сэмпсон и пересел, оказавшись напротив меня и развалившись своим огромным телом сразу на двух креслах.

    Как всегда, работать с Сэмпсоном было на удивление приятно. Кристина была не права, посчитав, что я обиделся. Сэмпсон и я собирались жить вечно. Нам даже никогда не понадобятся услуги Министерства здравоохранения или пилюли, поддерживающие организм в полном порядке.

    – Мы схватим эту задницу Сонеджи сразу же, – уверенно заявил Джон. – Кристина полюбит тебя так же сильно, как ее уже полюбил ты. Все будет просто замечательно, Шоколадка. По-другому и быть не может.

    Не знаю, почему, но я пока что не слишком верил в это.

    – Я знаю, что ты сейчас проворачиваешь в голове какие-то мрачные мысли, – заметил Сэмпсон, даже не глядя в мою сторону. – Но скоро ты сам все увидишь. На этот раз нас всех ждет самый настоящий счастливый конец.

    Мы с Сэмпсоном прибыли в Нью-Йорк около девяти часов утра. Я живо вспомнил песню Стиви Уандера о человеке, который впервые приезжает в Нью-Йорк и сходит с автобуса. Он чувствует одновременно и надежду на будущее, и страх перед огромным городом. Он ожидает очень многого. Наверное, большинство людей чувствуют себя так же. Это какая-то универсальная реакция.

    Пока мы поднимались по крутым каменным ступеням от подземных путей на Пенн Стейшн, у меня появилось какое-то предчувствие относительно нашего дела. И если я окажусь прав, значит, Сонеджи действительно совершил убийства и здесь, и в Вашингтоне.

    – По-моему, я кое-что откопал относительно Гэри, – сообщил я Джону, когда мы приближались к ярким лампам, сияющим на самом верху лестницы. Он повернулся ко мне, но не замедлил шага.

    – Я даже не буду гадать, Алекс, потому что моему мозгу далеко до твоего, – заявил он, а потом пробормотал: – И слава Богу за это, Спасителю нашему. Я согласен быть твоим Братом-Болваном.

    – Ты хочешь, чтобы я оставил свое предположение при себе? – удивился я. Со стороны главного терминала доносилась музыка. По-моему, в репродукторах звучали «Времена года» Вивальди.

    – В общем, в настоящее время я стараюсь приложить все усилия для того, чтобы мысли о Сонеджи и его яростном шоу не вывели меня из равновесия и не вогнали в депрессию. Так расскажи мне поскорее, что пришло тебе на ум.

    – Когда Сонеджи находился в Лортонской тюрьме, и мы с ним частенько беседовали, он поведал мне о том, как мачеха запирала его одного в подвале, еще совсем маленького. Он был просто одержим рассказами об этом.

    Джон склонил голову набок:

    – Ну, получше узнав характер Гэри, я все-таки не могу полностью обвинять в черствости эту несчастную женщину.

    – Она держала его там по несколько часов подряд, иногда целые сутки, если его отец в это время уезжал из дома по делам. Она выключала в подвале свет, но Гэри научился припрятывать свечи. И вот он зажигал их и начинал читать о похитителях людей, насильниках, серийных убийцах и прочем отребье.

    – И что же дальше, доктор Фрейд? Эти убийцы стали для него образцами для подражания с самого детства?

    – Что-то вроде того. Гэри поделился со мной мыслью о том, что, читая обо всех этих зверствах, он мечтал заняться тем же, как только выберется наружу.Его идея фикс заключалась в том, что, выбравшись из темного подвала, он сразу же обретет свободу и власть. Сидя в своем подземелье, он только и думал о том, что совершит, едва выберется оттуда. Кстати, тебе не кажется, что и здесь, и на Юнион Стейшн тоже какая-то подвальная атмосфера?

    Сэмпсон продемонстрировал свои великолепные белые зубы. От этого создавалось впечатление, что он относится к вам куда лучше, чем на самом деле:

    – Все эти подземные тоннели сродни подвалу из детства Сонеджи, верно? И вот когда он выбирается наружу, то распоясывается и начинает мстить всему миру.

    – Я думаю, это неотъемлемая часть того, что происходит сейчас, – согласился я. – Но с Гэри не так все просто. Это лишь одна из черт. Это всего лишь начало.

    Наконец мы выбрались на главный уровень Пенн Стейшн. Возможно, этим же путем вышел в город и Сонеджи, прибывший сюда накануне. Все больше и больше я склонялся к мысли о том, что полиция Нью-Йорка полностью права. Сонеджи и есть тот таинственный вокзальный убийца.

    Я обратил внимание на толпу отъезжающих, сгрудившихся возле табло с расписанием отправляющихся поездов. Мне казалось, что Сонеджи стоял на том же месте, где сейчас находился я, и вживался в окружающую обстановку – освободившийся из мрака подвала для того, чтобы снова стать Злым Мальчиком! Все еще жаждущий совершать преступления века и удачно воплощать в жизнь свои безумные фантазии.

    –  Доктор Кросс, я полагаю?

    Я услышал громко произнесенное свое имя, как только мы с Сэмпсоном вступили в зал ожидания вокзала. Мне улыбался странно одетый, бородатый мужчина с золотой серьгой в ухе, протягивая ладонь для Рукопожатия.

    – Детектив Маннинг Голдман. Очень хорошо, что вы приехали. Гэри Сонеджи был здесь вчера, – в его тоне чувствовалась железная уверенность.

    Мы с Сэмпсоном поздоровались с детективом и его молодым напарником, который, как казалось, во всем разделял мнение Голдмана. На Маннинге была голубая спортивная рубашка, три верхних пуговицы которой он расстегнул. В вырезе виднелась полосатая майка и густейшая серебристо-рыжая поросль, доходящая до самого подбородка. Напарник Голдмана облачился с ног до головы во все черное. И если говорить о странных парах, то Оскар и Феликс были мне как-то ближе.

    Свое повествование Маннинг начал с того, что нам уже было известно о произошедшем на Пенн Стейшн. Нью-йоркский детектив весь излучал энергию и трещал, как пулемет. Свои слова он подкреплял оживленной жестикуляцией, и, казалось, ни на минуту не сомневался в своих способностях и правильности поступков. То, что он вызвал нас принять участие в расследовании, только доказывало это. Наше появление его ничуть не смущало.

    – Нам известно, что убийца поднялся по лестнице от платформы номер десять, точно так же, как только что сделали вы. Мы уже побеседовали с тремя пассажирами, которые, возможно, видели убийцу в поезде «Метролайнер», прибывшем из Вашингтона, – объяснял Голдман. Его смуглый темноволосый напарник хранил мертвое молчание. – Тем не менее, мы не располагаем достоверным описанием внешности преступника. Каждый из троих опрошенных выдвигает на этот счет свою версию, что для меня совершенно непонятно. Может быть, вы хоть как-то проясните ситуацию?

    – Если это был действительно Сонеджи, то он – непревзойденный мастер по части грима и переодевания. Ему доставляет удовольствие дурачить окружающих, а в особенности – полицейских. Кстати, известно ли, где он сел на поезд? – поинтересовался я.

    Голдман сверился с записями в своем блокноте в черной кожаной обложке:

    – Этот поезд останавливался в Балтиморе, Филадельфии, Уилмингтоне, на Принстон-Джанкшн, пока не прибыл сюда. Мы предполагаем, что преступник сел на поезд именно в Вашингтоне.

    Я посмотрел на Сэмпсона, потом вновь на нью-йоркских детективов:

    – Сонеджи когда-то проживал с женой и маленькой дочерью в Уилмингтоне. А родился и вырос он в пригороде Принстона.

    – Этой информацией мы не располагали, – признался Голдман. Я обратил внимание, что, разговаривая, Маннинг обращается исключительно ко мне, словно Сэмпсона и Гроуза вообще не существовало. Это было несколько странновато и производило неприятное впечатление.

    – Достань мне расписание вчерашнего «Метролайнера». Того самого, что прибыл в 5:10. Хочу еще раз проверить все остановки по пути следования, – почти гавкнул Маннинг на Гроуза. Молодой детектив тут же бросился исполнять приказ.

    – Мы слышали, что у вас тут три жертвы, – заговорил наконец Сэмпсон. Я знал, что последние несколько минут Джон составлял о Голдмане свое мнение, и по тону, каким он обратился к детективу, можно было смело сказать, что Сэмпсон внес Маннинга в разряд «задница номер один».

    – Об этом говорится на первых страницах всех газет, – процедил сквозь зубы Голдман. Он продолжал держаться нагло и грубо.

    – Причина, по которой я поинтересовался… – начал Сэмпсон, из последних сил сохраняя хладнокровие.

    Голдман оборвал его совсем уж хамским жестом, махнув своей лапой чуть ли не перед лицом Джона:

    – Лучше я покажу вам место преступления, – детектив по-прежнему обращался исключительно ко мне. – Может быть, это натолкнет вас еще на какие-нибудь соображения относительно Сонеджи.

    – Детектив Сэмпсон, кажется, обратился к вам с вопросом, – напомнил я.

    – Считаю его вопрос бессмысленным. У меня нет времени на пустопорожние беседы. Давайте пошевеливаться. Сонеджи на свободе в моем городе.

    – Вы имеете представление о ножах? Вам часто приходилось видеть жертвы резни? – вновь подал голос Сэмпсон, и я понял, что терпение его исчерпано. Черной горой он навис над Маннингом. А если быть точнее, то мы сделали это вдвоем.

    – Да. Приходилось, и неоднократно, – ответил детектив. – И мне известно, к чему вы клоните. Для Сонеджи совершенно нехарактерно то, что во всех трех случаях он воспользовался именно ножом. Что же касается орудия убийства, оно представляет собой змеевидное лезвие исключительной заточки. Он полосовал свои жертвы, словно опытный хирург из Нью-йоркского медицинского Центра. Ах, да! Сонеджи нанес на кончик лезвия цианид. Он убивает почти мгновенно. Я только-только хотел рассказать об этом.

    Сэмпсон от неожиданности отпрянул. Использование яда для нас обоих явилось потрясающей новостью. Мы с Джоном прекрасно понимали, что нам следует выслушать все, что сможет рассказать нам Голдман. Сейчас не время было переходить на личности или выяснять отношения.

    – Были ли раньше известны случаи использования Сонеджи ножей или ядов? – спросил Голдман, с упорством идиота по-прежнему беседуя лишь со мной.

    Я уже начал догадываться, что он просто решил использовать меня, выкачав всю полезную информацию. Меня это ничуть не возмутило: делиться информацией в нашей профессии считалось самым обычным делом.

    – Нож? Однажды он зарезал агента ФБР. Насчет яда ничего сказать не могу. Хотя меня не удивило бы и это. С детства Сонеджи стрелял из всевозможных пистолетов и винтовок. Ему нравится убивать, детектив Голдман. К тому же он быстро обучается: мог приноровиться и к ножам, и к ядам.

    – Поверьте мне, так оно и случилось. Он пробыл здесь всего пару минут, а в результате – три покойника, – и детектив прищелкнул пальцами.

    – Много ли крови было на месте убийств? – я задал вопрос, который не давал мне покоя всю дорогу от Вашингтона.

    – Здесь было просто морекрови. Он наносил очень глубокие раны, а в двух случаях перерезал горло. А что такое?

    – Возможно, именно с кровью и есть какая-то связь, – пояснил я. – Стреляя в Вашингтоне, Сонеджи тоже устроил буквально какое-то кровавое месиво, использовав разрывные пули. И все это преследовало определенную цель. Мало того: на своем оружии он оставил следы моей крови, – открылся я Голдману.

    «Возможно, Гэри известно, что я уже в Нью-Йорке, – мысленно произнес я. – Вот только теперь неизвестно, кто из нас кого выслеживает».

    В течение следующего часа Голдман водил нас по вокзалу, показывая места убийств. Контуры тел еще оставались на полу, а отгороженные участки приманивали толпы зевак в и без того переполненный терминал.

    Когда мы закончили обследование вокзала, нью-йоркские детективы вывели нас на улицу, где, по их предположению, Сонеджи взял такси и отправился в город.

    Я изучал Голдмана и его стиль работы. Маннинг показался мне достаточно хорошим полицейским. Особенно мне понравилась его походка: он задирал нос чуть выше, чем все остальные простые смертные. Это придавало ему надменный вид, несмотря на весьма бранную манеру одеваться.

    – Я бы скорее предположил, что он скрылся на метро, – высказался я, когда мы очутились на шумной Восьмой авеню. Над нашими головами висел огромный транспарант, оповещающий горожан о том, что «Кисс» будут выступать в Мэдисон Сквер Гарден. Какая жалость! Я пропускаю такой концерт!

    Голдман широко улыбнулся:

    – Я подумал о том же. Мнения свидетелей расходятся и по этому поводу. Сейчас меня интересует ваше. Лично я считаю, что Сонеджи воспользовался метро.

    – Поезда имеют для него особое значение. Они как бы часть определенного ритуала. Он с детства мечтал об игрушечной железной дороге, но его желание так и не исполнилось.

    – Quod erat demonstrandum2Что и требовалось доказать (лат.), – произнес Голдман и ухмыльнулся. – Вот теперь он и убивает людей на вокзалах. Теперь мне все понятно. Удивительно, как он вообще не взорвал весь поезд к чертовой матери.

    Даже Сэмпсон рассмеялся, услышав, как Голдман все это подал.

    Закончив осмотр вокзала и прилегающих улиц, мы отправились в Главное полицейское управление. К четырем часам я уже знал, какие меры принимает полиция Нью-Йорка, руководствуясь информацией Голдмана.

    Что до меня, то я уже почти не сомневался, что убийцей на Пенн Стейшн является именно Сонеджи. Дозвонившись до Бостона, Филли и Балтимора, я тактично предложил местной полиции обращать особое внимание на пассажирские терминалы их вокзалов. Тот же совет получили от меня Кайл Крейг и ФБР.

    – А теперь мы собираемся назад в Вашингтон, – обратился я к Голдману и Гроузу. – Спасибо, что пригласили нас поучаствовать. Это нам здорово поможет.

    – Если будет что-то новенькое, я обязательно свяжусь с вами. И вы сделайте то же самое, ладно? – Маннинг протянул мне руку, и мы попрощались. – Я абсолютно уверен в том, что мы еще услышим о Сонеджи.

    Мне оставалось лишь согласно кивнуть: я тоже в этом не сомневался.

    Мысленно Гэри Сонеджи пребывал сейчас в 1966 году, в компании Чарльза Джозефа Уитмана, лежа рядом с ним на крыше высотного здания Техасского университета.

    И все это помещалось в его невероятном уме!

    Много-много раз он так же лежал вместе с Уитманом и после 1966 года, когда этот маньяк-убийца стал для Гэри чем-то вроде образца для подражания. С годами личности других преступников захватывали его воображение, но Чарли Уитман занимал среди них все-таки первое место. То был настоящий американец, каких теперь осталось немного.

    Вот, давайте посмотрим. Сонеджи мысленно листал в голове картотеку своих любимчиков: Джеймс Герберти – устроил пальбу без предупреждения в ресторане «Макдональдс» в Калифорнии. Перестрелял двадцать одного посетителя, да причем с такой скоростью, что те не успели выпустить из рук свои жирные гамбургеры. Несколько лет назад Сонеджи проделал то же самое в подражание своему кумиру. Вот тогда-то он и встретился с Кроссом впервые.

    Следующий, о ком он вспомнил, был почтальон Патрик Шерилл. Тот стер с лица земли четырнадцать своих коллег в Оклахоме и, скорее всего, являлся родоначальником той паранойи, с которой американцы стали относиться к почтальонам. Из более поздних любимцев Гэри стоило упомянуть и о Мартине Брайанте, отбывавшем срок в исправительной колонии в Тасмании. Заслуживал внимания и Томас Уотт Гамильтон. Его имя, связанное с массовым расстрелом в одной из школ Шотландии, надолго осталось в памяти многих людей по всему миру.

    Гэри Сонеджи отчаянно хотелось того же: будоражить умы людей по всему свету и занимать достойное место в сайтах Интернета. И он добьется своего. Он уже давно продумал, как это осуществить.

    Но Чарльз Уитман по-прежнему вызывал у Гэри сентиментальные чувства и оставался его любимчиком. Уитман был первым, и стал для Гэри Злым Мальчиком из Техаса.

    Господи, сколько же раз Гэри лежал рядом с ним на крыше университета, под слепящим августовским солнцем! Рядом со Злым Мальчиком Чарли.

    И все это помещалось в его невероятном уме!

    Двадцатипятилетний Уитман был студентом архитектурного факультета Техасского университета, когда устроил свою знаменитую мясорубку. Он затащил на обзорную площадку башни целый арсенал. Башня из известняка возвышалась над студенческим городком футов на триста, и Чарли наверняка ощущал себя Богом.

    Прежде чем занять позицию на крыше, он расправился со своими женой и матерью. В тот день по сравнению с Уитманом сам Чарли Старкуетер казался жалким щенком. То же самое можно сказать и о Дике Хикоке и Перри Смите, двух отбросах-панках, которых Труман Капоте обессмертил в своей книге «Хладнокровие». Перед Уитманом они действительно смотрелись как отбросы.

    Сонеджи никогда не забывал отрывок из статьи в «Тайм», описывающей историю техасского побоища. Гэри мог слово в слово повторить его и сейчас: «Как многие массовые убийцы, Уитман с детства считался образцовым мальчиком. Таких, как он, матери, живущие по соседству, всегда ставят в пример своим непутевым чадам. Чарли даже работал в алтаре Римской Католической Церкви и был разносчиком газет».

    Вот это да, черт побери!

    Еще один специалист менять личину, однако. Никто и не ведал, о чем Чарли думает, и что, в конце концов, сотворит.

    Он удобно расположился прямо под цифрой «VI» циферблата часов башни. В 11:48 утра Чарльз Уитман открыл огонь. Рядом с ним, на окружающем верхушку башни шестифутовом бордюре были аккуратно разложены: мачете, большой охотничий нож, шестимиллиметровая винтовка «Ремингтон», «Ремингтон» 35-го калибра, пистолет «Люгер», а также револьвер «Смит-Вессон» калибра 357.

    Полиция штата при поддержке местных служителей закона выпустила тысячи пуль по башне, буквально превратив в пыль циферблат часов. Тем не менее, им потребовалось более полутора часов, чтобы расправиться с Чарли Уитманом. Весь мир был поражен наглостью, бесстрашием и уникальностью такого поступка. Весь мир, мать его, обратил на него внимание!

    Вдруг кто-то постучался в дверь гостиничного номера, где Сонеджи предавался воспоминаниям. Этот звук вернул его к действительности. Гэри тут же вспомнил, где находится.

    А пребывал он в данный момент в Нью-Йорке, в гостинице «Плаза», в номере 419, о котором он не раз читал еще в детстве. Сколько раз Гэри мечтал о том, как, прибыв поездом в Нью-Йорк, остановится именно в «Плаза». Что ж, его мечта исполнилась, и он здесь.

    – Кто там? – крикнул он с кровати, доставая из-под матраса полуавтоматический пистолет и прицеливаясь в дверной глазок.

    – Горничная, – донесся женский голос с испанским акцентом. – Может, вы желаете, чтобы я разобрала постель?

    – Нет, мне вполне удобно, – отозвался Сонеджи и подумал: «И это действительно так, сеньорита. Мне нужно подготовиться к тому, чтобы выставить нью-йоркскую полицию кучей тупиц, каковой она и является на самом деле. Забудьте о белье и не предлагайте мне сладостей. Уже слишком поздно что-либо менять».

    Однако Гэри тут же передумал:

    – Эй! Несите-ка мне сюда мятных конфет в шоколадной глазури. Я их просто обожаю. Мне сейчас вдруг очень захотелось сладенького.

    Гэри Сонеджи приподнялся на кровати и не переставал улыбаться, пока горничная отпирала дверь и входила в номер. Сначала Гэри хотелось сотворить с этой тупой служанкой что-нибудь этакое, но потом решил, что это не самая умная мысль. Он желал провести хотя бы одну спокойную ночь в «Плаза». Ведь он столько лет об этом мечтал! Игра стоила свеч.

    Больше всего Гэри нравилось ощущение того, что никто и не подозревает, чем все закончится.

    А уж чем завершится его нынешняя затея, тем более никто не догадается.

    Ни Алекс Кросс, ни единая живая душа во всей Вселенной.

    Я поклялся, что в этот раз не позволю Сонеджи превзойти меня. Я не допущу, чтобы он снова завладел моей душой.

    Мне удалось добраться из Нью-Йорка до дома как раз к позднему обеду. Вместе с Деймоном и Дженни мы навели внизу порядок и вместе уселись за стол. Музыкальный фон создавала тихая мелодия Кита Джаретта. Все выглядело очень мило и казалось, что так должно быть всегда.

    – У меня такое впечатление, папочка, – болтала Дженни, помогая расставлять посуду, которую мы с Марией собирали долгие годы, – что ты специально вернулся из Нью-Йорка прямо к обеду. Это так здорово! Я просто поражена!

    Она вся светилась от удовольствия, постоянно хихикала, шлепала меня от радости по руке, пока мы сервировали стол. Сегодня я был «хорошим папочкой», и Дженни по мере сил пыталась убедить меня в этом.

    Я с достоинством поклонился:

    – Спасибо, дорогая дочь. Кстати, насчет Нью-Йорка: как ты полагаешь, насколько далеко он находится?

    – В милях или в километрах? – встрял в разговор Деймон, который в это время скручивал салфетки веером, как это принято в дорогих ресторанах. Деймон всегда способен быстро и по теме поддержать беседу.

    – Меня устроит любая цифра, – кивнул я.

    – Приблизительно двести сорок восемь миль в один конец, – выпалила Дженни. – Что скажешь?

    Я, состроив смешную рожицу, как мог, выпучил глаза, а потом закатил их к потолку:

    – Ну, теперь уже я просто поражен. Отлично, Дженни. – Я и сам запросто могу вовремя вставить нужное слово.

    Дженни присела в шутливом реверансе:

    – О расстоянии до Нью-Йорка я с утра расспрашивала Нану, – призналась дочь. – Так годится?

    – Это было умно! – высказал свое мнение Деймон. – Настоящее исследование.

    – Умно, умно, – согласился я, и мы дружно расхохотались над изворотливостью и сообразительностью Дженни.

    – А туда и обратно наберется четыреста девяносто шесть миль, – подытожил Деймон:

    – Да вы оба у меня… умники! – игриво и громко воскликнул я. – По нахальству и находчивости вам просто нет равных!

    – Что здесь творится? Или я пропустила что-то важное? – наконец, подала голос Нана с кухни, откуда вылетали соблазнительные запахи ее стряпни. Насколько я изучил характер Бабули, она терпеть не может быть не в курсе происходящего. Особенно когда речь идет о нашем доме.

    – Эта парочка поражает меня своим интеллектом и эрудицией! – крикнул я в ответ.

    – Если ты свяжешься с этими школярами, Алекс, проиграешь последнюю рубашку, – предупредила Нана. – Их жажда знаний не имеет границ. Скоро оба превратятся в настоящих энциклопедистов.

    – Эн-ци-клоп… – Начала Дженни, но, дойдя до «клопа», тут же принялась хохотать.

    – Кекуок! – весело выкрикнула она и исполнила несколько па старинного зажигательного танца, популярного еще во времена рабовладения. Когда-то, сидя за роялем, я научил ее этому. Мелодию кекуока можно считать прародительницей современного джаза. Этакий демократический сплав музыки Западной Африки, классических мелодий и европейских маршей.

    Во времена рабовладения тот, кто лучше исполнял кекуок, получал в награду нечто вроде пирога или кекса, откуда и пошло само название.

    Все это Дженни, конечно же, знала, и, кроме того, могла разнообразить старинный танец современными фигурами. Не говоря уже о том, что ей с легкостью давалась и знаменитая «слоновья походка» Джеймса Брауна и «лунный шаг» Майкла Джексона.

    После обеда мы дружно вымыли посуду, а потом спустились в подвал, где занялись боксом. Такие уроки у нас проводились один раз в две недели. Будучи умниками, мои детишки все равно оставались еще и крутыми маленькими зверьками. Эту парочку в школе никто не осмеливался и пальцем тронуть. «Мозги и приличный хук слева, – хвастается иногда Дженни, – против этого не устоит никто».

    Закончив наше побоище, мы снова возвратились в гостиную. Кошка Рози тут же заняла свое место на коленях у Дженни. Мы смотрели по телевизору бейсбольный матч, когда Гэри Сонеджи опять занял мои мысли.

    Из всех убийц, с которыми мне приходилось схватываться, он был самым страшным. Ясное мышление и одержимость удивительным образом сочетались у Сонеджи с «моральной изношенностью» – такой термин я почерпнул, еще будучи студентом института Джона Хопкинса. Мощное воображение подогревалось у Сонеджи неумеренной злостью, что заставляло его действовать целенаправленно и в соответствии со своими фантазиями.

    Несколько месяцев назад он позвонил мне и сообщил, что оставил нам маленький подарок – кошечку. Гэри знал о том, что мы приютили и полюбили нашу Рози. Он предупредил, что при каждом взгляде на нее я невольно буду думать: «Гэри в доме. Гэри здесь».

    Тогда мне показалось, что, случайно заметив у нашего дома бездомного котенка, Сонеджи просто выдумал эту историю про свой подарок. Гэри любил врать, особенно если его ложь причиняла людям боль. Однако вчера, после всех его новых похождений, я невольно косо взглянул в сторону Рози, что меня жутко испугало.

    Гэри в доме. Гэри здесь.

    Я чуть было не вышвырнул кошку из дома в тот же момент, но потом решил все же подождать до утра и уже тогда подумать, как с ней поступить. Черт бы тебя подрал, Сонеджи! Какого дьявола тебе от меня надо? И что тебе нужно от моей семьи?

    Что он мог проделать с Рози перед тем, как оставить ее у нашего порога?

    Я чувствовал себя предателем по отношению к детям и маленькой Рози. Я сам себе казался недочеловеком, когда на следующее утро преодолевал тридцать шесть миль до Куантико. Возможно, я обманывал доверие детей ,делая что-то очень нехорошее, но другого выхода у меня не было.

    В начале путешествия я засадил Рози в подобие тюрьмы: проволочный контейнер для перевозки домашних животных. Бедное существо так орало, мяукало и царапало решетку, что я не выдержал и выпустил кошку.

    – Только веди себя прилично, – предупредил я ее, а потом добавил: – Но если тебе приспичило – хоть оборись.

    Мой поступок относительно Рози лежал на мне тяжелым грузом вины. Она заставила меня чувствовать себя несчастным, чему, скорее всего, научилась у Дженни и Деймона. Правда, она и не предполагала, что на меня можно обидеться еще и не так, но, кто знает… У кошек такая развитая интуиция.

    Я боялся, что нашу прекрасную рыжевато-бурую абиссинку придется усыпить сегодняшним же утром. И не представлял себе, как смогу объяснить свои действия детям.

    – Только не надо царапать сиденья. И не вздумай запрыгнуть мне на голову, – продолжал внушать я Рози, только уже более ласковым, примирительным тоном.

    Она мяукнула еще несколько раз, и наша дальнейшая поездка до штаб-квартиры ФБР в Куантико складывалась вполне сносно. Я заранее договорился с Четом Эллиоттом, работающим в научной лаборатории. Он ожидал меня и Рози. Кошка удобно устроилась на одной руке, а в другой я тащил ее клетку.

    Теперь приближался самый неприятный момент. А тут еще Рози, приподнявшись на задних лапах, прижалась мордочкой к моему подбородку. Я заглянул в ее красивые зеленые глаза, и это было невыносимо.

    Чет уже облачился в защитную одежду: белый плащ, пластиковые перчатки и даже натянул огромные защитные очки с тонированными стеклами. Он смахивал на персонаж из фантастического триллера. Чет уставился сначала на меня, затем на Рози и, наконец, выдавил:

    – Что за жуткая наука!

    – И что теперь должно произойти? – поинтересовался я. Увидев Чета в таком одеянии, я почувствовал, как мое сердце рухнуло куда-то вниз. Он слишком серьезно отреагировал на мою просьбу.

    – Ты пока пройди в административный корпус. С тобой хочет встретиться Кайл Крейг. У него есть что-то важное, хотя у Кайла все всегда важное и не может подождать ни секунды. Сейчас он помешался на деле мистера Смита. Да и кто не сходит с ума по этому поводу? Этот Смит – подонок из подонков, Алекс.

    – А что будет с Рози?

    – Для начала – рентген. Но надеюсь, что твой Рыжик не таскает внутри себя бомбу, заложенную Сонеджи. Если никакой взрывчатки в ней нет, наступит очередь токсикологической экспертизы. Проверка на наличие ядов и наркотических веществ в тканях. Ты пока отправляйся к дядюшке Кайлу. Рыжику со мной будет неплохо. Я буду предельно аккуратен: в моей семье все – закоренелые любители кошек. Да я и сам «кошатник», неужели не видно? Я умею обращаться с животными.

    Сказав это, Эллиотт тряхнул головой, и защитные очки упали ему на грудь. Рози тут же принялась тереться о его руки, и я понял, что кошке ничего не грозит. По крайней мере, в настоящий момент.

    Волноваться, возможно, придется позже, и от этой мысли на глаза заранее наворачивались слезы.

    Я направился выяснять, что от меня понадобилось Кайлу, хотя уже догадывался, о чем пойдет речь. Опасаться приходилось лишь конфронтации. Мы с Кайлом иногда устраивали настоящий поединок характеров и упрямства. Разумеется, Крейг хотел побеседовать со мной о деле мистера Смита. Это был жестокий убийца, расправившийся уже более чем с десятком человек и в Америке, и в Европе. Кайл говорил, что более леденящих душу сцен смерти ему видеть не доводилось, а Крейг никогда не был склонен к преувеличениям.

    Кабинет Кайла находился на последнем этаже академического корпуса, но сейчас он трудился в кризисном отделе в подвале административного. Из того, что я уже знал от Кайла, он дневал и ночевал в тактическом зале, где располагались информационная доска, масса компьютеров, телефонов и суетилась масса сотрудников. Никто из персонала в утро моего визита не выглядел счастливым.

    На информационной доске, как на спортивном табло красовалась яркая надпись: Мистер Смит – 19, Хорошие Парни – 0.

    – По-моему, ты опять купаешься в лучах славы, – приветствовал я Крейга. – Падать тебе некуда, значит, остается лишь подниматься.

    Кайл сидел за большим ореховым столом и, как мне показалось, изучал перечень вещественных доказательств, приколотый к доске.

    Я уже имел представление об этом деле, даже большее, чем мне хотелось бы. «Смит» открыл свой «счет» убийством в Кембридже, штат Массачусетс. Затем он переместился в Европу, где до настоящего времени продолжал свое кровавое занятие. Последней жертвой пал лондонский полицейский – отличный инспектор, только что назначенный для расследования дела мистера Смита.

    Убийца действовал настолько непредсказуемо, безумно и нестандартно, что средства массовой информации наградили его кличкой «Чужой», будто он и в самом деле явился из космоса. Как бы то ни было, «Смит» действительно был нелюдем. Ни одному человеку не под силу были столь чудовищные преступления. Этим рабочая теория его поимки и ограничивалась.

    – Я уже думал, что ты никогда сюда не доберешься, – заявил Кайл, увидев меня.

    Защищаясь, я поднял обе руки:

    – Ничем не могу помочь. Ничего не выйдет. Кайл. Во-первых, я уже по уши в деле Сонеджи. А во-вторых, я вообще могу остаться без семьи из-за своей проклятой работы.

    Кайл кивнул:

    – Хорошо, хорошо. Я понимаю. Мне видится более обширная картина. В какой-то мере я разделяю твои чувства и даже симпатизирую тебе. Но раз уж ты здесь и располагаешь временем, мне бы хотелось с тобой побеседовать. Поверь мне, Алекс, подобного ты не видел. Познакомься же с делом хотя бы из чувства любопытства.

    – Вот уж любопытства-то я и не испытываю. К тому же у меня очень мало времени. Привет.

    – На нас свалилась омерзительная проблема, Алекс. Можешь ничего не отвечать, но хотя бы выслушай. Говорить буду только я, – почти умоляющим тоном попросил Кайл.

    Я немного смягчился:

    – Ну, хорошо. Я послушаю. Но не более того. И не думай впутывать меня в это дело. Кайл почтительно поклонился:

    – Просто слушай. Внимай, но побереги мозги, они тебе еще пригодятся. Мои уже чуток отъехали.

    После этого предисловия Кайл поведал мне об агенте Томасе Пирсе, который занимался расследованием дела «Чужого». Первое, что меня заинтриговало, так это тот факт, что несколько лет назад мистер Смит жестоко расправился с невестой Пирса.

    – Томас – самый скрупулезный следователь и умнейший человек из всех, встреченных мною ранее, – продолжал Крейг. – По вполне очевидным причинам поначалу мы и близко не подпускали его к расследованию. Он начал работать самостоятельно и сразу же добился прогресса там, где мы бились без всякого успеха. В конце концов Пирс пригрозил, что если его официально не допустят к расследованию, он вообще уйдет из ФБР. Он даже предупредил, что в случае отказа будет заниматься этим делом в одиночку.

    – И ты его назначил?

    – Он очень настойчив. Пирс дошел до самого директора Бюро. У Томаса творческий и логичный подход к делу. Он может анализировать факты, как никто другой. И понятно, с каким фанатизмом он относится к самому мистеру Смиту. Пирс работает по восемнадцать, а то и по двадцать часов в сутки.

    – Однако и сам Пирс пока оказался бессилен, – мой указующий перст остановился на информационной доске.

    Кайл снова кивнул:

    – Мы наконец-то начали приближаться к разгадке, Алекс. И я отчаянно нуждаюсь в твоей помощи. Я хочу, чтобы ты встретился с Томасом Пирсом. Ты просто обязан с ним познакомиться.

    – Я предупреждал, что мое дело – лишь выслушать тебя, – напомнил я. – Но я не обязан ни с кем встречаться.

    Через четыре часа Кайл, наконец, выпустил меня из своих когтей. Да, он был прав: тут было от чего свихнуться. И от мистера Смита, и от Пирса тоже. Однако я не собирался впутываться в это дело. Я просто не мог.

    Вскоре я уже был в лаборатории, где находилась Рози. Чет Эллиотт готов был принять меня сразу. Он еще не расстался со своей устрашающей униформой. По его медленной, вялой походке я понял, что дела обстоят не блестяще. Мне не хотелось даже выслушивать его.

    Однако он тут же удивил меня, улыбнувшись во всю ширь:

    – Ничего плохого, Алекс. Мы ничего у нее не обнаружили. Сонеджи просто пудрил тебе мозги. Все анализы показали абсолютную норму. Никаких инородных веществ в ней нет. Серологическая лаборатория взяла кровь на анализ, который будет готов через пару дней, но и тут, я уверен, они ничего не найдут. Если хочешь, можешь на это время оставить Рыжика у нас. Это замечательная кошка.

    – Знаю, – улыбнулся я и облегченно вздохнул. – А можно мне на нее посмотреть?

    – Разумеется. Тем более, она все утро приглашала тебя зайти. Уж не знаю, почему, но она от тебя без ума.

    – Она признала во мне замечательного кота. Мы отправились навестить Рози, которую поместили в небольшую клетку. Она выглядела насмерть перепуганной. Уж раз я сам привез ее сюда, так мог бы самостоятельно ей и заниматься.

    – Я не виноват, так уж получилось, – попытался оправдаться я перед животным. – Это все тот псих Гэри Сонеджи. И не смотри на меня так.

    Как только я взял Рози на руки, она тут же прижалась мордочкой к моей щеке.

    – Храбрая милая девочка, – ласково прошептал я. – Теперь я тебе должен, но за мной не заржавеет.

    Она замурлыкала и лизнула меня в щеку своим розовым шершавым язычком. Милая киска Рози!

    Лондон, Англия

    Мистер Смит был одет более чем неброско: типичный уличный бродяга в засаленной поношенной черной куртке с капюшоном. Убийца торопливо шел по Риджент-стрит в направлении Пикадилли.

    «Иду повеселиться, иду поразвлекаться», – цинично напевал он про себя. Его сарказм своей тяжестью напоминал густой грязный воздух Лондона.

    День клонился к вечеру, и никто в толпе не обращал на Смита никакого внимания. Да и кому какое дело в одной из самых цивилизованных столиц Европы до обыкновенного оборванца. Сам же мистер Смит давно подметил это и обратил себе на пользу.

    Так он и шел себе с джутовым мешком за спиной, пока не достиг Пикадилли, где толпа была еще гуще.

    Его внимательный взгляд фиксировал рычащий транспортный поток, что было совсем обычным явлением на пересечении пяти главных улиц Лондона. Уж слишком здесь много неоновых реклам: тут тебе и «Тауэр Рекорде», и «Макдональдс», и «Трокадеро»… И на мостовой, и на тротуаре толклись бесчисленные туристы с рюкзаками за плечами и фотоаппаратами в руках.

    Здесь присутствовало лишь одно внеземное создание – он сам.

    Единственное существо, считавшее себя чуждым всем остальным.

    Внезапно, среди бурлящей толпы в самом центре Лондона мистер Смит испытал потрясающее чувство полного одиночества.

    Он поставил тяжеленный длинный мешок прямо под знаменитой статуей Эроса на Пикадилли, но и этим не привлек ничьего внимания.

    Оставив свой груз на месте, он побрел в сторону Хей-маркета.

    Отойдя на несколько кварталов, он, как и всегда в подобных случаях, позвонил в полицию. Его сообщение было коротким, четким и по существу. Ну, вот теперь настал их черед действовать.

    – Инспектор Дрю Кэбот находится на Пикадилли. Он упакован в серый джутовый мешок. Вернее, то, что от него осталось. Идите и гляньте. Привет!

    Сотрудница Интерпола Сондра Гринберг заметила Томаса Пирса, когда тот приближался к месту преступления на Пикадилли. Даже в такой толпе этот мужчина умудрялся выделяться.

    Он был высок, длинные светлые волосы всегда стягивал в конский хвост, а глаза его неизменно закрывали темные очки. Мало того, что Пирс не походил на фэбээровца – он ничем не напоминал ни одного из агентов, с которыми приходилось сталкиваться Гринберг.

    – Что здесь за базар? – поинтересовался он, подходя ближе. – Еженедельное убийство мистера Смита. Ничего особенного, – без привычного сарказма Пирс обходился редко.

    Сондра оглядела плотную толпу зевак, в которой уже мелькали репортеры, и покачала головой. К Пикадилли уже устремлялись фургончики телекомпаний.

    – Какие действия предприняты местными гениями? – осведомился Пирс. – Я имею в виду полицию.

    – Прочесывают округу. Очевидно,Смит побывал здесь.

    – А полисмены заняты опросом лиц, видевших зелененького уродца с окровавленными клыками?

    – Именно, Томас. Не желаешь ли взглянуть? Пирс очаровательно улыбнулся, и вообще перестал быть похожим на американца из ФБР.

    – Что ты сказала? На что там полюбоваться? Гринберг безнадежно тряхнула темными кудряшками. Ростом почти с Пирса, она была наделена каким-то особенным обаянием. Сондра всегда пыталась быть с Пирсом помягче, и ей это без труда удавалось.

    – Мне кажется, я постепенно выдыхаюсь, – призналась она. – С чего бы это?

    Они прошли к месту преступления, находившемуся прямо под сверкающей алюминиевой статуей Эроса – к одному из наиболее приметных лондонских ориентиров. К тому же Эрос служил символом газеты «Ивнинг Стандард». Хотя многие считали памятник олицетворением любви, задумывался он как воплощение христианской благотворительности.

    Небрежно взмахнув удостоверением ФБР, Пирс подошел к мешку, который мистер Смит использовал для транспортировки останков старшего инспектора Кэбота.

    – Такое впечатление, что он пребывает в глухом средневековье, – заметила Сондра и склонилась над мешком рядом с Пирсом. Вдвоем они производили впечатление не только команды, но и супружеской пары.

    – Тебя тоже вызвал сюда, в Лондон, Смит своим звуковым посланием? – спросил Пирс. Гринберг кивнула:

    – Твое мнение о теле? Это недавнее убийство? Ты посмотри, насколько аккуратно и тщательно Смит разместил в мешке части тела. Обычно так укладывают вещи в чемодане.

    Томас нахмурился:

    – Урод, грязная скотина!

    – Почему именно на Пикадилли, в самом центре, да еще и под Эросом?

    – Он оставляет нам очевидные намеки. Мы просто не научились их правильно трактовать, – мрачно произнес Пирс, продолжая хмуриться.

    – Ты абсолютно прав, Томас. Мы не говорим по-марсиански.

    Итак, путешествие по местам преступлений продолжалось.

    На следующее утро нас с Сэмпсоном встречал город Уилмингтон, штат Делавар, родина Дюпонов, которую мы посетили во время первой охоты на Сонеджи несколько лет назад. Всю дорогу я беспощадно давил на газ своего старенького «порше», так что поездка заняла всего два часа.

    Еще раньше я получил новости, которые меня порадовали. Одна из наиболее нудных задач перестала быть тайной. Я навел справки в банке крови госпиталя Св. Антония. Из их запасника исчезла пинта моей донорской крови. Кто-то не поленился вломиться туда и украсть ее. Гэри Сонеджи? А кто же еще! Он продолжал демонстрировать, что я не смогу чувствовать себя в безопасности.

    «Сонеджи» был просто псевдоним, использованный Гэри для того, чтобы похитить двух детей в Вашингтоне. Эта странная фамилия настолько занимала газетные полосы, что прижилась и у нас, и в ФБР. Настоящая фамилия Гэри – Мэрфи. Он проживал в Уилмингтоне со своей женой Мередит, которую называл Мисси. У них была дочь Рони.

    Фамилию «Сонеджи» он придумал для себя еще в детстве, размышляя в темноте подвала о будущих преступлениях. Гэри мотивировал это тем, что, будучи школьником, он подвергся сексуальному насилию со стороны учителя Мартина Сонеджи. Лично я подозревал, что подобное могло иметь место, но с кем-то из близких родственников. Например, с дедом по отцовской линии.

    Мы появились возле дома на Центральной авеню в начале одиннадцатого утра. Симпатичная улица была пустынна, если не считать катающегося на роликах мальчика. Он тренировался на лужайке перед своим домом. Разумеется, это место должно было держаться под контролем местной полиции, но никаких признаков этого нам обнаружить не удалось.

    – Послушай-ка, – заявил Джон, – эта прилизанная улочка просто убивает меня. Так и кажется, что из какого-нибудь дома вот-вот выскочит Джимми Стюарт.

    – Я бы предпочел, чтобы вместо него выскочил Сонеджи, – буркнул я.

    Машины, припаркованные вдоль Центральной авеню, исключительно американские, смотрелись здесь как-то не к месту: «шевроле», «олдсмобили», «форды» и несколько «доджей» – пикапов.

    С утра Мередит Мэрфи на телефонные звонки не отвечала, что, в общем-то, было и неудивительно.

    – Мне жаль миссис Мэрфи, а особенно девочку, – признался я, когда мы подрулили прямо к входной двери. – Мисси и понятия не имела, что собой представляет ее муж.

    Сэмпсон кивнул:

    – Я помню. Они показались мне удивительно милыми. Даже чересчур милыми и доверчивыми. Гэри-обманщик дурачил их, как хотел.

    В окнах дома горел свет. Сбоку стоял припаркованный «шевроле». Улица продолжала оставаться такой же мирной и спокойной, какой я запомнил ее в последнее свое посещение. Правда, тогда спокойствие продлилось недолго.

    Мы направились к двери, и я машинально положил ладонь на рукоять «Глока». Я не мог отделаться от мысли, что Сонеджи ожидает нас, подстроив очередную ловушку.

    А городишко и улица как будто застыли в 50-х годах. Дом содержался в порядке и выглядел так, словно его недавно покрасили. Гэри и здесь все тщательно продумал. Одна из его многочисленных личин – идеальное мирное гнездышко, за фальшивым фасадом которого может скрываться все, что угодно.

    – Как ты думаешь, что сейчас поделывает Сонеджи? – спросил Джон, когда мы остановились у порога. – Ведь он сам изменился с тех пор. Ты не считаешь? Он уже не тот требовательный режиссер, каким был раньше. Теперь Гэри ведет себя более импульсивно и нервно.

    Похоже, Сэмпсон был прав.

    – Изменился, но не сильно. По-прежнему ставит спектакли и играет в них главные роли. Но сейчас он бесится, как никогда раньше. Похоже, ему даже наплевать, что его поймают. И тем не менее, раз ему удается ускользнуть,значит, он по-прежнему беспокоится о деталях.

    –  А почему же ему удается ускользать, доктор Фрейд?

    – Для того чтобы выяснить это, мы сюда и приехали. И по той же самой причине завтра же нам придется навестить Лортонскую тюрьму. То, что сейчас происходит, невероятно даже для Сонеджи.

    Я нажал кнопку звонка. Сэмпсон и я ожидали появления на пороге Мисси Мэрфи. Нас не волновало, что мы мало похожи на жителей провинциального городка. Мы с Джоном и в Вашингтоне производим должное впечатление. Оба во всем черном, в темных очках – исполнители блюзов, да и только.

    – Гм… Никакого шевеления, – пробормотал я.

    – Но свет-то внутри горит вовсю, – напомнил Сэмпсон. – Кто-то же должен находиться дома. Может быть, им не нравятся Люди в Черном.

    – Миссис Мэрфи! – громко позвал я на тот случай, если она действительно не решалась открыть дверь. – Миссис Мэрфи, откройте. Это Алекс Кросс из Вашингтона. Мы все равно не уйдем, не переговорив с вами.

    – В мотеле «Бэйтс» никто не открывает, – сплюнул Джон.

    Он решил обойти дом вокруг, и я последовал за ним. И лужайка, и кусты были совсем недавно подстрижены. Все вокруг выглядело аккуратно и безобидно.

    Я подошел к задней двери, которая, насколько я помнил, вела на кухню. «Не прячется ли он внутри?» – мелькнула мысль. От Сонеджи можно ожидать всего. Причем чем извращенней поступок, тем больше он тешит его эго.

    Перед моим мысленным взором вспыхивали сцены последнего визита сюда. Неприятные воспоминания. У Рони был день рождения, и мать устроила ей настоящий праздник. Девочке исполнялось семь лет. Гэри Сонеджи находился в доме, но ему удалось уйти в тот Раз. Просто Гудини какой-то. Умен, подонок!

    Сонеджи может и сейчас прятаться где-то поблизости. Почему меня не покидает тревожное чувство, будто я добровольно направляюсь в ловушку?

    Я остановился у заднего крыльца, не зная, что делать дальше. Наконец, я позвонил. Что-то странное и неприятное чувствовалось в атмосфере. Неужели Сонеджи здесь, в Уилмингтоне? Зачем? И для чего ему понадобилось убивать людей на вокзалах?

    – Алекс! – раздался крик Джона. – Алекс, сюда! Скорее,Алекс!

    Я опрометью бросился на его зов через лужайку, чувствуя, как запульсировала кровь в жилах на шее. Сэмпсон стоял на четвереньках, согнувшись возле собачьей конуры, которая тоже была аккуратно покрашена, а крыша даже выложена черепицей, чтобы будка напоминала настоящий домик. Что, черт возьми, Джон нашел там, внутри этой конуры?

    Подбежав поближе, я заметил черное облако мух.

    И только потом до моего слуха донеслось их отвратительное жужжание.

    –О Господи, Алекс, ты посмотри, что этот псих наделал! Ты только погляди, что он с ней сотворил!

    Мне хотелось отвести взгляд в сторону, но надо было смотреть. Я нагнулся пониже. Сейчас мы оба отчаянно махали руками, отгоняя прочь слепней и прочих насекомых. Повсюду – ив конуре, и по лужайке – ползали белые жирные личинки. Я смял носовой платок в комок и прикрыл им нос и рот, хотя это почти не помогло, и зловоние легко просачивалось через ткань. У меня заслезились глаза.

    – Что же с ним такое происходит? – удивлялся Сэмпсон. – Откуда в его башке появляются такие уродливые идеи?

    В конуре в лежачей позе находилось тело ретривера, вернее, часть тела. Деревянные стены будки были сплошь заляпаны кровью. Голова у собаки отсутствовала.

    Ее место занимала идеально пристроенная голова Мередит Мэрфи. Хотя по сравнению с туловищем животного она выглядела непропорционально, вся эта безумная операция была проделана безупречно. Более гротескное зрелище трудно себе представить. Мне сразу вспомнились уродливые детские игрушки с приставными заменяющимися головами зверей и птиц. Открытые глаза Мередит Мэрфи уставились прямо на меня.

    Я встречался с ней всего один раз четыре года назад. Теперь меня мучила мысль: что же Мисси сделала такого, чтобы настолько взбесить Сонеджи? Во время наших бесед он редко касался темы своей семьи. Кроме презрительных кличек, которыми Гэри награждал жену, более ничего не припоминалось: «Жалкое ничтожество», «Безголовая домохозяйка», «Белобрысая корова»…

    – Что же творится в голове у этого больного сукиного сына? Ты хоть что-нибудь понимаешь? – сквозь прижатый ко рту платок, голос Сэмпсона прозвучал глухо.

    Мне казалось, что я представлял себе приступы психопатической ярости Сонеджи, так как сам был свидетелем нескольких подобных припадков. Но то, что происходило с ним в последние дни, не укладывалось ни в какие рамки. Уж слишком возросли частота, патологическая уродливость и извращенность его действий.

    У меня возникло мрачное предчувствие, что Сонеджи перестал контролировать свою ярость. Она не угасала даже после очередного убийства. Никакое преступление теперь не приносило ему прежнего удовлетворения.

    – О Господи! – я резко выпрямился. – Джон, а что с девочкой?! Его дочь, Рони. Что он сделал с ней?

    Мы обшарили поросший кустами и деревьями участок, включая даже рощицу чахлых вечнозеленых растений. Однако нам ничего не удалось обнаружить: ни Рони, ни других тел или их частей, короче, вообще никаких новых страшных сюрпризов.

    После этого мы продолжили поиски в гараже, заглянули под заднее крыльцо и тщательно проверили все три мусорных контейнера. Ничего. Где же Рони Мэрфи? Неужели он взял ее с собой? Мог ли Сонеджи похитить собственную дочь?

    Мы с Сэмпсоном вернулись к дому. Разбив окно на кухне, я забрался внутрь, опасаясь самого худшего – увидеть еще один труп.

    – Не торопись. Помедленней, – нашептывал сзади Сэмпсон. Он знал, каким я становлюсь, если речь заходит о детях. Заодно Джон, как и я, тоже не мог отделаться от мысли о расставленной нам ловушке. Уж для этого-то трудно было найти более подходящего места.

    – Рони, – негромко позвал я. – Рони, ты здесь? Ты меня слышишь?

    Я хорошо помнил ее лицо со времени своего последнего визита, и если понадобилось бы, смог бы его нарисовать.

    Гэри когда-то говорил мне, что Рони – это единственное светлое пятнышко в его жизни. Единственное, что имеет для него значение в этом мире. Тогда я ему поверил. Возможно, я подспудно переносил свое отношение к детям и на него. Или же я был одурачен Сонеджи, потому что очень уж хотел поверить в то, что у него остались хоть какие-то добрые чувства.

    – Рони! Это полиция. Ты можешь выходить, милая. Рони Мэрфи, ты здесь?

    – Рони! – громким голосом подхватил Сэмпсон. Мы обыскали весь первый этаж, заглядывая в каждую комнату, в каждый шкаф, без конца повторяя имя девочки. Я начал молиться, вернее, произносить то, что вполне сошло бы за молитву. Гэри – только не свою собственную девочку. Не надо убивать ее, чтобы лишний раз что-то доказать нам. Мы и так знаем, какой ты, плохой и злой. Мы разобрались в твоем послании. Мы уже поняли тебя.

    Прыгая через две ступеньки, я взлетел на второй этаж. Джон тенью следовал за мной. Хотя его лицо редко выражает испытываемые им эмоции, сейчас он переживал не меньше моего.

    Это слышалось и в его голосе, и в его поверхностном прерывистом дыхании:

    – Рони! Ты здесь, наверху? Ты прячешься? Кто-то до нас уже посетил спальню, перевернув и переломав в ней все, что только возможно.

    – Ты помнишь ее? – спросил я Джона, когда обыск второго этажа был закончен.

    – Прекрасно помню, – почти прошептал он. – Милая маленькая девочка.

    – О нет, не-е-ет!

    Опрометью я рванулся на первый этаж, пролетел кухню и распахнул потайную дверь, располагавшуюся в проеме между холодильником и кухонной плитой.

    Мы вдвоем скатились в подвал, где находился еще и погреб, о котором знал только сам Сонеджи.

    Я уже не мог справляться с бешеным биением своего сердца. Мне не хотелось находиться здесь, чтобы наткнуться на плоды «творчества» безумца Сонеджи.

    Подвал его дома.

    Символичное место – памятник всем детским кошмарам Гэри.

    Подвал.

    Кровь.

    Поезда.

    Погреб в доме Мэрфи был маленьким и аккуратным. Я огляделся. Детская железная дорога исчезла!Когда мы впервые попали сюда, эта роскошная и очень дорогая игрушка находилась здесь.

    Никаких следов девочки мы не обнаружили, да и вообще казалось, что здесь давно никого не было. Мы открывали ящики верстаков, проверили стиральную машину и сушилку.

    Рядом с баком водонагревателя и ванной для белья находилась маленькая дверца. Но ни в ванной, ни на куче грязного белья не обнаружилось ни капельки крови. Может быть, эта маленькая дверца ведет наружу, и девочка убежала, услышав, как отец зашел в дом?

    Это шкаф! Я резко рванул ручку на себя. Скрученная веревками и с кляпом из тряпки во рту, Рони Мэрфи,живая, находилась там. Ее огромные голубые глаза переполнял страх.

    Он не тронул ее. Сонеджи убил ее детство, как когда-то было убито его собственное. Несколько лет назад он проделал то же самое с девочкой по имени Мэгги Роуз.

    – Милая моя, – шептал я, развязывая Рони и вынимая изо рта кляп. – Теперь все будет хорошо. Все хорошо, Рони. Теперь с тобой все в порядке.

    Я не стал говорить ей то, что произнес про себя:

    «Твой папуля достаточно любил тебя для того, чтобы не убить. Зато теперь он будет убивать всех подряд».

    – Все хорошо, деточка, все хорошо, – лгал я бедняжке. – Теперь все хорошо. Разумеется, так оно и есть.

    Когда-то, давным-давно, Бабуля Нана научила меня играть на рояле.

    В те дни старый инструмент стоял в комнате, словно постоянное приглашение создавать в доме музыку. Как-то днем Бабуля услышала, как я пытаюсь воспроизвести некое подобие буги-вуги. Мне было одиннадцать лет, но я помню это так отчетливо, словно все происходило вчера. Нана неслышно впорхнула в комнату и уселась рядом со мной на скамеечку. Точно так же поступаю и я сейчас, занимаясь с детьми музыкой.

    – Я думаю, что с этим джазом ты немножко поторопился, Алекс. Давай я покажу тебе нечто более подходящее. То, с чего ты можешь начать свою музыкальную карьеру.

    Она предложила самое простое: всевозможные гаммы, упражнения для пальцев, и я повторял их каждый день, пока не пришло время, когда я смог по-настоящему оценить и играть Моцарта, Бетховена, Генделя и Гайдна. И все это благодаря стараниям Бабули Наны. Она занималась со мной с одиннадцати до восемнадцати лет, до той поры, пока я не поступил в колледж Джорджтауна, а затем и в институт Хопкинса. К тому времени я мог исполнить любой джаз, а заодно определился и с тем, что мне нравится и почему.

    Когда я вернулся поздно вечером из Делавара, я обнаружил Нану сидящей за роялем на веранде. Вот уже много лет я не слышал, как она играет.

    Я вошел совершенно бесшумно и несколько минут стоял в дверях, наблюдая за ней. Нана исполняла Моцарта с чувством, которое выдавало ее глубокую любовь к музыке. Как-то раз она сказала мне: «Очень грустно, что никто не знает, где похоронен великий Вольфганг».

    Когда замер последний звук, я прошептал:

    – Браво. Это было великолепно. Нана повернулась ко мне:

    – Глупая старуха, – проворчала она, смахивая с ресниц набежавшие слезы.

    – Совсем не глупая, – заявил я, присаживаясь рядом и обнимая ее. – Старая – не спорю. Старая и капризная. Но не глупая.

    – Я неожиданно вспомнила третью часть 21-го концерта Моцарта, и то, как я когда-то исполняла ее, – она вздохнула. – Вот и всплакнула. Мне было так хорошо и легко.

    – Извини за вторжение, – сказал я, не отпуская ее из своих объятий.

    – Я люблю тебя, Алекс, – шепнула Бабуля. – А ты еще не разучился играть «Луну» Дебюсси?

    Она устроилась поудобней рядом со мной, и я взял первый аккорд…

    Работа, сопровождаемая вздохами и стонами, продолжилась на следующее утро.

    Первым делом я получил по факсу от Кайла Крейга данные о работе его агента Томаса Пирса. Это было описание убийств, совершенных мистером Смитом в разных городах: Атланте, Сент-Луисе, Сиэтле, Сан-Франциско, Лондоне, Гамбурге, Франкфурте и Риме. Пирс помог схватить убийцу в Форте-Лодердейл, но тот не имел отношения к преступлениям мистера Смита.

    Далее следовали статьи под следующими заголовками:

    «ТОМАС ПИРС ВСЕГДА ДЕРЖИТ МЕСТО ПРЕСТУПЛЕНИЯ В ГОЛОВЕ»

    «СПЕЦИАЛИСТ ПО РАССЛЕДОВАНИЮ УБИЙСТВ ПРИБЫЛ В СЕНТ-ЛУИС»

    «ТОМАС ПИРС ПРОНИКАЕТ В МОЗГ УБИЙЦ» «СЕРИЙНЫЕ УБИЙЦЫ ГЕНИАЛЬНЫ ЛИШЬ ИНОГДА. АГЕНТ ТОМАС ПИРС – ВСЕГДА» «ТОМАС ПИРС РАССЛЕДУЕТ УБИЙСТВА СВОИМ УМОМ, ПРИЧЕМ САМЫЕ ЖУТКИЕ»

    Если бы я не знал Кайла, то посчитал бы, что он пытается вызвать во мне чувство глубокой зависти к успехам Пирса. Но я не завидовал, да и времени на это у меня просто не было.

    Перед полуднем я выехал в Лортонскую тюрьму – мое самое нелюбимое место во Вселенной.

    В федеральной тюрьме усиленного режима время течет крайне медленно. Как будто вас погрузили под воду и удерживают невидимые руки. Этот процесс тянется дни, годы, а то и десятилетия.

    В корпусе максимальной безопасности заключенные находятся в камерах по двадцать два – двадцать три часа в сутки. Тоска неописуемая и невообразимая для тех, кто ни разу не попадал за решетку. Это просто нельзя вообразить.Гэри Сонеджи рассказывал мне о своем состоянии, когда я навещал его в Лортоне несколько лет назад. Сравнение с погружением в воду принадлежит ему.

    Он даже поблагодарил меня за то, что я предоставил ему такую возможность, обогатившую его жизненный опыт. При этом он добавил, что если ему выпадет шанс отплатить, он обязательно им воспользуется. Чувство того, что мое время подошло, овладевало мной все больше и больше. Теперь оставалось только догадываться, насколько мучительной окажется расплата.

    Это просто нельзя было вообразить.

    Я тоже чувствовал себя, словно в аквариуме, меряя шагами маленькую комнату рядом с кабинетом начальника тюрьмы на пятом этаже.

    Меня ждала встреча с убийцей-рецидивистом Джамалом Отри. Он заявил, что располагает важной информацией о Сонеджи. В Лортоне Отри был известен под кличкой «Верняк» – трехсотфунтовый хищник, убивший в Балтиморе двух проституток-тинэйджеров.

    «Верняка» доставили ко мне в наручниках два вооруженных охранника с дубинками и препроводили в маленький кабинет.

    – Ты Алекс Кросс? – недоверчиво смерил меня взглядом Отри. – Ничего себе! В этом что-то есть.

    Когда он говорил, то криво улыбался и характерно для среднего Юга гнусавил. Его нижняя челюсть настолько отвисала вниз, что напоминала слюнявчик. К тому лее у Отри были маленькие, неправильно расположенные поросячьи глазки, бегающий взгляд которых казался неуловимым. Он продолжал улыбаться, словно его ждало досрочное освобождение или он крупно выиграл в какой-нибудь тюремной лотерее.

    Я объявил охранникам о своем желании побеседовать с заключенным наедине. Хотя Джамал и был в наручниках, конвоиры покинули кабинет с явной неохотой. Мне ничуть не был страшен этот громила. Я ведь не беззащитная девочка-тинэйджер.

    – Может быть, я не оценил твоего юмора? – наконец обратился я к Отри. – Что ты все время скалишься?

    – Ничего, проехали. Ты ведь во все врубаешься, доктор Кросс. Я просто чуток к тебе пригляделся. А юмор будет, это я гарантирую. Только не все сразу.

    Пожав плечами, я продолжил разговор:

    – Ты просил о встрече со мной, Отри, значит, тебе есть что рассказать. Да и ты чего-то ожидаешь от нашего свидания. Я явился сюда не для того, чтобы выслушивать твои дурацкие шутки и развлекать тебя. Хочешь назад в камеру – разворачивайся и уматывай.

    Продолжая улыбаться, Джамал присел на один из стульев.

    – Мы оба хотим кое-что друг от друга поиметь, – теперь он пытался перехватить мой взгляд. Улыбка испарилась, а глаза приобрели жесткое выражение.

    – Ну, ладно, выкладывай, что у тебя есть важного. Тогда посмотрим, что я смогу сделать для тебя взамен. Можешь не сомневаться, я постараюсь, – убедительно кивнул я.

    – Сонеджи называл тебя крутой задницей. Мол, слишком ты умный для копа. Ну-у, сейчас увидим, – протянул он.

    Я проигнорировал грязный жаргон, так и сыплющийся из его огромной пасти. У меня не выходили из головы две убитые Джамалом шестнадцатилетние девушки. Наверняка он так же гнусно улыбался и им.

    – А ты часто с ним болтал? Может быть, Сонеджи – твой дружок?

    Отри отрицательно помотал головой, а его свинячьи глазки не двигались. Он словно впился в меня взглядом:

    – Э, нет, парень. Он говорил со мной только тогда, когда ему что-то было от меня нужно. А так он всегда молча сидел в камере и пялился куда-то в пустоту, в небо. Как будто на Марс или еще куда. Да и дружков-то у него здесь не было. Ни одного.

    Отри доверительно наклонился вперед: сразу стало понятно, что ему есть что сказать, и эта информация стоила многого. Он понизил голос так, словно в кабинете, кроме нас двоих, присутствовал еще кто-то.

    «Чуть ли не сам Гэри Сонеджи», – невольно подумал я.

    –Слушай меня. У Сонеджи не было ни единого приятеля здесь. Да он в этом и не нуждался. У него в башке неполадки наблюдались. Ты меня понял? А ко мне обращался только в крайнем случае.

    – И какие же услуги ты оказывал Сонеджи? – тут же осведомился я.

    – Несложные. Доставал ему курево, порнокартинки, да и так, по мелочам. Он мне платил за то, чтобы я убирал подальше неугодных ему людей. У Сонеджи всегда капуста водилась.

    Я не раз задумывался над этим. Кто снабжал Гэри деньгами, пока тот находился в Лортоне? Уж во всяком случае, не жена. По крайней мере, я так считал. У него еще оставался дед в Нью-Джерси. Может быть, он? Насколько мне было известно, у Гэри имелся всего один приятель, да и то это было давно, еще в школьные годы.

    Джамал Отри продолжал разглагольствовать:

    – Можешь проверить у кого угодно, парень. Защиту я Сонеджи предоставлял первоклассную – лучшую здесь не купишь. Да и против меня кто попрет?

    – Я не слишком улавливаю твою мысль, – перебил я Отри. – Если можно, расскажи поподробнее. Мне важно знать все до мелочей.

    – Здесь можно защитить какого-тоодного человека в течение какого-товремени. Но не навсегда. Вот в чем дело. Тут был один уголовник, звали его Шариф Томас. Ненормальный такой черномазый ублюдок из Нью-Йорка. С ним посадили и двух его дружков – Обормота и Кукушку. Эта парочка та еще, с ними тоже лучше не связываться. Шариф уже откинулся, но когда он еще был тут, то вел себя так, будто ему сам черт не брат. Хочешь немного прищучить Шарифа, тогда лучше сразу пришей его. А для надежности – пришей дважды.

    Рассказ Отри становился интересным. Он не обманул моих надежд. Да, ему было чем поделиться:

    – А какая связь была между Сонеджи и Шарифом? – попробовал я сразу выйти на нужную линию.

    – Сонеджи пытался загасить Шарифа. Хорошую сумму выкладывал. Но Шариф – парень смекалистый. Да и повезло ему тогда…

    – А зачем Сонеджи потребовалось убивать Шарифа?

    Отри буквально пронзил меня своим ледяным взглядом:

    – Ты не забыл о нашей сделке? Я получу за это хоть что-нибудь?

    – Я внимательно тебя слушаю, Джамал. Я приехал сюда специально для этого. Так что же произошло между Шарифом Томасом и Сонеджи?

    – Сонеджи нужно было убрать Шарифа за то, что тот его опустил. И не один раз. Томас пытался доказать Гэри, что он – Шариф – настоящий мужик здесь, а Гэри – получеловек, нечто вроде дырки для пользования. Пожалуй, у этого типа крыша поехала еще круче, чем у Сонеджи.

    Я только покачал головой и весь подался вперед, стараясь запомнить каждое слово Отри. Слушая Джамала, я смутно догадывался, что все же в его рассказе что-то не стыкуется.

    – Но как это могло произойти? Ведь Гэри был изолирован от остальных заключенных. Он находился в отсеке максимальной безопасности. Как, черт побери, Томас вообще мог попасть туда?

    – Ох, ты, Боже мой! Нашел трудности, тоже мне! Здесь дела делаются не хуже, чем на воле. Тебе просто про тюрягу много лапши понавешали. Тут все решается быстро. И так было всегда.

    Я внимательно посмотрел на Отри:

    – Итак, получается, что ты брал деньги, чтобы оберегать Сонеджи, а Томас все равно к нему пробирался и насиловал? Так получается? Или ты что-то недоговариваешь?

    Я чувствовал, что Джамал наслаждается своим положением. Видимо, самое «вкусное» он приберегал напоследок. А, может, ему просто нравилось иметь хоть на какое-то время некоторое превосходство надо мной.

    – Ты угадал. Я сказал еще не все. Шариф заразил Сонеджи СПИДом. Да-да, приятель. Это точно, чтоб мне провалиться. И Сонеджи сейчас подыхает. Твоему старому дружку Гэри жить осталось очень недолго. Так вот Бог наказал его.

    Когда я это услышал, мне показалось, будто кто-то отправил меня в нокдаун. Однако я и бровью не повел, чтобы не дать еще одного преимущества над собой. Наконец я понял, почему Сонеджи стал вести себя так бесстрашно и отчаянно. Итак, он болен. Неизлечимо болен. У него СПИД. Он умирает, и ему теперь терять нечего.

    Но правду ли говорит Отри? Насколько ему можно доверять? От этого зависело теперь очень многое.

    Я отрицательно помотал головой:

    – Не верю, Джамал. Да и какие у тебя могут быть доказательства?

    Он надулся, что, впрочем, тоже могло быть частью его игры:

    – Не хочешь – не верь. Но тебе все равно придется это сделать. Гэри переслал мне сюда записку два дня назад. И там сообщил, что у него СПИД.

    Итак, круг замкнулся. Отри знал с самого начала, что я у него в руках. Теперь я должен был узнать окончание той шутки, которую Отри пообещал мне в самом начале нашей встречи. Однако я решил еще немного подыграть ему и спросил:

    – Но зачем Сонеджи понадобилось именно тебе объявлять, что он умирает?

    – Сонеджи был уверен, что ты явишься сюда задавать вопросы. Он неплохо знает тебя, парень. Даже лучше, чем ты его. Так вот, Гэри велел мне рассказать об этом лично тебе. Он написал мне, что умирает. Но на самом деле записка предназначалась для тебя. Вот что он хотел передать.

    Джамал Отри снова криво улыбнулся:

    – Ну, что скажешь теперь, доктор Кросс? Ты получил то, за чем приезжал?

    Да, я получил сполна. Итак, Сонеджи умирает. И теперь он хочет, чтобы я последовал за ним в ад. Он бушует и неистовствует потому, что ему нечего больше терять, и теперь он не боится больше никого на этом свете.

    Как только я добрался домой из Лортонской тюрьмы, я сразу же позвонил Кристине Джонсон. Мне было необходимо встретиться с ней и хотелось немного отвлечься от работы. Застыв от напряжения возле телефона, я пригласил ее пообедать со мной в ресторан «У Джорджии Браун» на Макферсон-сквер. Я ожидал ответа, затаив дыхание. Кристина приятно удивила меня: она сразу же согласилась.

    Все еще во власти переживаний (и, надо заметить, это состояние даже доставляло мне удовольствие), я отправился к Кристине домой с огромной красной розой. Она мило улыбнулась и, приняв цветок, так бережно, словно это была Бог знает какая драгоценность, поставила его в вазу.

    Кристина потрясающе смотрелась в серой мини-юбке и блузке с глубоким V-образным вырезом соответствующего цвета. По дороге в ресторан мы обменялись новостями сегодняшнего дня, и, должен сказать, ее день сложился куда приятней.

    Мы оба были голодны и сразу же набросились на горячие бисквиты с прослойкой из персикового масла. Мое настроение определенно улучшалось. Кристина заказала королевские креветки, а я остановил свой выбор на красном рисе с большими кусками жареной утки, креветками и колбасками.

    – Вот уже долгое время никто не дарил мне роз, – призналась Кристина. – Мне очень приятно, что ты позаботился об этом.

    – Ты тоже была со мной сегодня очень добра, – тут же нашелся я, и мы приступили к еде.

    Кристина склонила голову и принялась рассматривать меня под необычным углом, будто увидела что-то новое. Я давно заметил, что она имеет привычку делать это.

    – И в чем же выразилась эта доброта? – поинтересовалась она.

    – Ну, хотя бы в том, что ты не говоришь мне, будто я – не самый приятный человек, с которым тебе приходится ужинать сегодня вечером. Ведь тебя пугает моя профессия, верно? К тому же, ты не настаиваешь, чтобы я немедленно бросил свою работу и занялся чем-нибудь более спокойным.

    Кристина отпила глоток вина и улыбнулась. Сейчас она показалась мне совершенно земной и почти домашней:

    – Ты чересчур честный, Алекс. И к тому же умеешь ловко использовать свое чувство юмора. Между прочим, я еще не помню случая, чтобы ты упустил возможность продемонстрировать его. Что жекасается работы, то я успела заметить, что ты каждый раз выкладываешься даже больше, чем на сто процентов.

    – Всю эту ночь я старался забыться и витал где-то далеко от дел. Дети боятся, как бы у меня не наступило сумеречное состояние разума.

    Она засмеялась и закатила глаза к потолку:

    – Немедленно перестань. Уж кто-кто, но только ты не из той породы людей, которые способны замыкаться в себе. А здесь мне очень нравится. Дома я бы ограничилась чашкой сладких хлопьев.

    – Хлопья лучше запивать молоком. А если еще при этом устроиться поудобней на кровати перед телевизором или с интересной книжкой… Ничего плохого тут я не вижу.

    – Да, примерно так я и думала провести остаток дня. Я даже выбрала роман и успела одолеть пару глав. Но теперь я даже рада, что ты позвонил и вытащил меня из моего сумеречного состояния. Ты, наверное, действительно считаешь меня ненормальной, – снова улыбнулась Кристина. – Как там поется в известной песенке: «Пышка мисс Клоди, я схожу с ума»? Кажется, так.

    – Из-за того, что встречаешься со мной? – я рассмеялся. – Конечно, ты сумасшедшая.

    – Да нет же, – она тоже не смогла сдержать веселого хохота. – Совсем по другому поводу. Я ведь сначала сказала, что нам не следует продолжать отношения, а теперь вот сижу здесь, в «Джорджии Браун», забыв напрочь и о недочитанной книге, и о хлопьях с молоком.

    Я заглянул ей в глаза, и мне захотелось еще долго-долго сидеть рядом с Кристиной. Ну, хотя бы до того момента, когда сама Джорджия Браун попросит нас освободить помещение ее ресторана.

    – Так что же изменилось? – я удивленно приподнял брови. – Что произошло?

    – Просто я перестала бояться, – внезапно призналась Кристина. – Ну, почти перестала. Может, еще чуточку страха осталось, но и это я преодолею.

    – Не сомневаюсь. Мы оба постараемся. Я ведь тоже был как на иголках.

    – Правда? Как хорошо, что ты откровенен со мной. Я вообще представить себе не могла, что ты можешь нервничать по какому-либо поводу.

    Около полуночи я отвез Кристину домой. Когда мы ехали по шоссе Джона Хансена, я только и мечтал о том, как бы дотронуться до ее волос, погладить по нежной щеке, еще кое о чем. Да, я безусловно мечтал кое о чем еще.

    Когда я провожал ее к двери, то почувствовал, что мне снова не хватает воздуха. Я касался ладонью ее локтя, а она сжимала в руке связку ключей.

    Меня пьянил аромат ее духов. Кристина поведала мне, что они называются «Страсть Гардении», и запах пришелся мне по вкусу. Мы шли, не торопясь, легко шурша подошвами по асфальту.

    Внезапно Кристина обернулась и обняла меня. Ее движение было исключительно грациозным, но настолько неожиданным, что я опешил.

    – Мне надо кое-что выяснить, – заявила она.

    Кристина поцеловала меня так, как мы целовались несколько дней назад. Сначала наши губы чуть соприкоснулись, затем мы плотнее прижались друг к другу. Я чувствовал влагу и сладость ее губ, ощущал, как сначала ее грудь, а потом живот и ноги сливаются с моим телом.

    Кристина открыла глаза, посмотрела на меня и улыбнулась. Я так полюбил эту естественную улыбку. Именно полюбил. И именно эту – единственную во всем мире.

    Она очень аккуратно отстранилась от меня. Почувствовав это, я поначалу хотел воспротивиться, но потом осознал, что сейчас этого делать не следует.

    Кристина отперла входную дверь и замерла. Мне не хотелось отпускать ее просто так. Я должен был сейчас узнать все то, о чем она думает и что чувствует.

    – Первый поцелуй вовсе не был случайностью, – прошептала она.

    – Нет. Разумеется, нет, – согласно кивнул я.

    Гэри Сонеджи снова находился в подвале.

    Только кому принадлежал этот сырой, промозглый и темный подвал?

    Вопрос оценивался в 64 тысячи долларов, совсем как в популярной телеигре.

    Гэри не знал точно, сколько было времени, но ему казалось, что сейчас на улице должна быть ночь. Или, в крайнем случае, раннее утро. В доме наверху царила мертвая тишина. Ему нравилось это словосочетание, он частенько повторял его про себя.

    Кроме того, он любил темноту. Ему сразу вспомнились дни его детства. Он переживал их так, словно все произошло только вчера. Мачеху Сонеджи звали Фиона Моррисон. В округе она считалась добропорядочной женщиной, хорошей подругой и соседкой, превосходной матерью. Какая чудовищная ложь! Она запирала Гэри, словно ненавистного зверька. Нет, для нее он был даже хуже зверя! Он помнил, как трясся от холода в подвале, как поначалу мочил штанишки, и ему приходилось сидеть в мокром белье, пока оно не становилось ледяным. Он не мог забыть ощущения, будто является чужим в этой семье. Да, он не походил на всех остальных. Не было в нем ничего такого, что можно было бы любить. Ничего хорошего и доброго.

    Сейчас, сидя в подвале, он размышлял над тем, находится ли он там, где должен находиться по своим расчетам.

    В какой реальности он пребывает?

    В какой из своих фантазий живет в данный момент?

    В каком именно из своих собственных рассказов ужасов?

    Он попробовал ощупать пол вокруг себя. Гм-м-м… Нет, это явно не старый подвал в Принстоне. Тот он узнал бы сразу. Здесь бетонный пол был на удивление гладким и ровным. И пахло по-другому. Пылью и плесенью. Где же он?

    Затем Гэри включил фонарик. Ага!

    В это все равно вряд ли кто-нибудь поверит! Никто не догадается, в чьем подвале он сейчас прячется.

    Сонеджи поднялся с пола. Его слегка тошнило. Тело побаливало, но он перестал обращать внимание на подобные мелочи. Боль – дело проходящее, а сейчас ему пора идти наверх.

    Никто и не поверил бы в то, что он собирается совершить. Как это смело!

    Он всегда шел на несколько шагов впереди остальных.

    Он был впереди.

    Как всегда.

    Сонеджи шагнул в гостиную и сразу увидел цифры на телевизоре «Сони». Точное время 3:24 утра. Самая пора для ведьм исполнять свою черную работу. Как только Гэри вылез из подвала, он решил передвигаться по дому на четвереньках.

    Его план был идеален. Черт возьми, Гэри не был никчемным человеком! Его незаслуженно запирали в подвале. Слезы ручьем хлынули из глаз, такие горячие и такие знакомые! Мачеха всегда дразнила его плаксой, слюнтяем и даже педиком. Она постоянно выдумывала для него обидные прозвища, пока он не зажарил ее заживо, чтобы ее поганый рот замолк навсегда.

    Слезы обжигали щеки и катились за воротник рубашки. Гэри умирал, но он ведь не должен был умереть так быстро. Нет, это несправедливо. Поэтому сейчас кто-то должен поплатиться за все.

    Осторожно и бесшумно Сонеджи продвигался по дому ,переползая все дальше и дальше на животе, как настоящая змея. Дощатый пол ни разу не скрипнул под весом его тела. Темнота наэлектризовалась. Она предоставляла ему безграничные возможности.

    Гэри подумал о том, как боятся простые смертные, когда в их дома или квартиры проникают посторонние люди. Да, им есть чего страшиться. Потому что совсем рядом существуют чудовища, которые ищут и находят свои жертвы за запертыми дверями. Но эти монстры частенько поглядывают на огни в окнах. В каждом большом городе есть свой Гэри. Имеются еще тысячи таких же извращенцев со свернутыми мозгами, которые только и мечтают попасть в чужой дом и устроить кровавый праздник. Люди, чувствующие себя дома в безопасности, являлись не более чем кормом для монстров.

    Гэри обратил внимание на то, что в доме стены были зелеными. Зеленые стены. Какая удача!Сонеджи читал где-то, что в больницах и операционных стены тоже окрашивают в зеленый цвет. Если бы стены были белыми, то хирурги и сестры видели бы «призраков» во время операции – уж слишком велик контраст с красной кровью. А зеленый цвет все это сглаживает.

    «Никаких больше рассуждений по поводу проникновения сюда, – решил про себя Сонеджи, – какими бы уместными они ни казались». Не отвлекайся ни на что. Оставайся хладнокровным и осторожным. Следующие несколько минут будут очень опасными.

    Да и этот дом сам по себе был очень опасен, поэтому игра и выглядела такой захватывающей и возбуждающей.

    Дверь в спальню оказалась чуть приоткрытой. Медленно и осторожно, дюйм за дюймом, Сонеджи распахнул ее полностью.

    До его ушей донеслось похрапывание мужчины. Часы на тумбочке показывали 3:23. Гэри показалось, что он потерял чувство времени. Как будто оно пошло вспять.

    Гэри встал и выпрямился в полный рост. Наконец-то он выбрался из ненавистного подвала и теперь ощущал невероятный прилив гнева. Его переполняла ярость, которую он считал справедливой.

    Сонеджи со всей злостью бросился на лежащее в кровати тело. Обеими руками он сжимал обрезок стальной трубы. Взмахнув им, словно топором, Гэри изо всей силы обрушил его на спящего.

    – Приятно познакомиться, детектив Голдман, – прошипел убийца.

    Работа не кончится никогда. Она постоянно ждет, когда я брошусь вслед за ней, пытаясь догнать. Она требует при этом от меня всех моих способностей и возможностей, а потом и еще чего-то большего.

    На следующий день я уже снова находился на пути в Нью-Йорк. Для этого ФБР выделило мне вертолет. Кайл Крейг, конечно, хороший друг, но, помогая мне, он при этом отслеживал и собственные интересы. Я знал это, да и сам Крейг был в курсе того, что я прекрасно понимаю его уловки. Кайл все еще надеялся, что постепенно и незаметно я окажусь втянутым в расследование дела мистера Смита и наконец-то познакомлюсь с Томасом Пирсом. Я дал себе слово, что этого не произойдет. По крайней мере, не сейчас, а возможно, что и никогда вообще. Сначала мне следовало разобраться с Гэри Сонеджи.

    Я прибыл на площадку для вертолетов Нью-Йорка, находящуюся в восточной части города в районе 20-х улиц, в половине девятого утра. Некоторые люди называют это место «Аэропорт для Чертолетов». Черный «Белл Джет», принадлежащий ФБР уж слишком низко и нагло летел над Рузвельт-драйв и Восточной рекой, а затем молниеносно приземлился с такой гордостью, будто весь город принадлежал ему. Конечно, это было лишь еще одной демонстрацией надменности и самомнения фэбээровцев. Нью-Йорк не может принадлежать никому. Разве только Гэри Сонеджи.

    Меня встречал детектив Гроуз. Мы сразу сели в его «меркьюри» без опознавательных полицейских знаков на кузове и помчались по Рузвельт-драйв в направлении к Мэйджор-Диган. Едва мы въехали в Бронкс, как мне на ум пришли забавные строчки из стихотворения Оджена Нэша: «В Бронксе живем мы на диво – фиг услышишь ты спасибо». Сейчас любой юмор морально поддерживал мой дух.

    В голове до сих пор продолжалось противное гудение пропеллеров вертолета, которое тут же вызывало в памяти омерзительное жужжание мух в собачьей конуре в Уилмингтоне. Серьезные события сменяли друг друга со слишком уж большой скоростью. Гэри Сонеджи решил вывести нас из состояния равновесия, и пока что это ему удавалось. Ему нравилась та нервотрепка и хаос, которые он привык создавать вокруг своей персоны.

    Сонеджи плевал вам в лицо, создавал напряжение, а потом ему оставалось только ждать, когда вы допустите роковую ошибку. Мне нельзя было ошибаться, чтобы не случилось того же, что уже произошло с Маннингом Голдманом.

    Последнее место преступления находилось в Ривердейле. По дороге детектив Гроуз беспрестанно болтал. Его трескотня напомнила мне одну мудрую строчку из песни, которой я всегда стараюсь следовать: «Никогда не упускай шанса вовремя заткнуться».

    По логике, следуя объяснениям Гроуза, район Ривердейл должен являться частью Манхэттена, но на самом деле выходило так, что он включен в Бронкс. Но это еще не все. На территории Ривердейла находится Манхэттенский колледж, небольшое частное учебное заведение, которое уже не может относиться ни к Манхэттену, ни к Бронксу. Между прочим, как с гордостью сообщил мне Гроуз, сам мэр Нью-Йорка, Руди Джулиани в свое время посещал именно Манхэттенский колледж.

    Я молча воспринимал всю эту бесполезную для меня информацию, когда вдруг осознал, что Гроуз, наконец-то выдохся. Посмотрев на него, я вдруг почувствовал, что рядом со мной находится совсем другой человек, не тот, с которым я виделся на Пенн Стейшн, когда он еще был напарником Маннинга Голдмана.

    – С вами точно все в порядке? – поинтересовался я. К счастью, мне никогда не приходилось терять напарника, хотя один раз я был близок к этому. В Северной Каролине Сэмпсон получил удар ножом в спину. Тогда мы расследовали одно дело. Была похищена моя племянница Наоми. Несколько раз мне приходилось беседовать с детективами, у которых погибали напарники, и они говорили, что это очень трудно пережить.

    – Да мне, в общем-то, Маннинг не нравился, – признался Гроуза. – Хотя я и уважал его, как детектива. А впрочем, ни один человек не заслуживает такой ужасной смерти.

    – Это вы верно подметили, ни один, – согласился я. «Однако никто из нас не может сказать про себя, что находится в полной безопасности, – подумал я. – Ни богатые, ни, разумеется, бедные, ни даже мы сами, полицейские». И жизнь постоянно доказывала правоту этой мысли. Наверное, именно в этом и заключалась самая страшная правда нашего времени.

    Наконец, мы свернули с шумного Диган-экспрессвея и попали на еще более шумный и забитый транспортом Бродвей. Детектив Гроуз этим утром выглядел ошеломленным, словно до сих пор находился в шоке. Мое состояние было ничем не лучше, но я старался не показывать этого.

    Гэри Сонеджи еще раз доказал нам, как это для него просто – проникнуть в дом к полицейскому.

    Дом Маннинга Голдмана находился в северной части Ривердейла, в районе Филдстона. Местность здесь оказалась на удивление привлекательной. Для Бронкса, я имею в виду. Множество полицейских машин и целое стадо фургончиков, принадлежащих телевизионным компаниям, уже были припаркованы на всех близлежащих улочках. Сверху болтался вертолет студии «Фокс-ТВ», с которого журналисты пытались что-то разглядеть сквозь густую листву деревьев и разросшегося кустарника.

    Коттедж Маннинга оказался куда скромнее соседних особняков, соперничавших друг с другом по красоте архитектуры. Тем не менее, это был приятный домик. Разумеется, обычные копы не живут в таких районах, хотя самого Маннинга трудно было назвать обычным.

    – Отец Голдмана был известным врачом в Мамаронеке, – продолжал трещать Гроуз. – Когда он умер, у Маннинга появилось некоторое состояние. Его вообще-то считали паршивой овцой в семье. А как же! Ведь он посмел стать полицейским, а это уже мятеж. Кстати, оба его брата – дантисты. Они практикуют во Флориде.

    У меня возникли неприятные ощущения относительно места преступления, хотя до него надо было проехать еще пару кварталов. Уж слишком много и полицейских, и машин прочих служб понаставили вокруг. Лишняя помощь всегда мешает.

    – Мэр уже побывал здесь утром, – доложил Гроуз. – Ужасный трус, хотя парень хороший. Убийство полицейского в Нью-Йорке – настоящее ЧП. Все газеты и телепередачи будут еще долго пережевывать смерть Маннинга.

    – Тем более, что убийство произошло в его собственном доме, – подчеркнул я.

    Наконец, в квартале от дома Голдмана, Гроуз нашел место для парковки. Выйдя из машины, я сразу же обратил внимание на то, что вокруг не было слышно пения птиц. Очевидно, почуяв смерть, они предпочли скрыться.

    Пока я добирался до места преступления, меня радовало одно-единственное обстоятельство: моя анонимность в Нью-Йорке. В Вашингтоне многие газетчики знали меня в лицо, и считали, что если я появляюсь на месте преступления, значит, это не просто убийство, а очень серьезное, жестокое, и мотивы его весьма запутаны.

    Ни на меня, ни на детектива Гроуза никто не обращал внимания, и мы, беспрепятственно миновав толпу зевак и корреспондентов, прошли к коттеджу. Гроуз представил меня местному начальству, после чего мне было разрешено осмотреть спальню Голдмана, где и совершилось кровавое преступление. Правда, по реакции полицейских я понял, что всем им прекрасно известно, кто я такой и по какому поводу прибыл в их город. Пару раз до меня донеслось имя «Сонеджи». Худые вести распространяются куда быстрее добрых!

    Тело Маннинга было уже увезено из дома, а я очень не люблю так поздно приезжать на место преступления. В спальне работали несколько сотрудников технического отдела. Первое, что бросилось в глаза, – это кровь Голдмана.Она была повсюду: на кровати, стенах и огромном бежевом ковре, покрывавшем пол целиком. Кровь забрызгала письменный стол, книги на полках и даже позолоченный канделябр на семь свечей. Я уже знал, почему Сонеджи с таким упоением разбрызгивает человеческую кровь: себя он уже не считал человеком.

    Я чувствовал, что Гэри Сонеджи словно находится в этой комнате, я почти видел его, и меня поразило, что я могу вообразить его присутствие, как физическое, так и эмоциональное, с потрясающей четкостью. Мне вспомнилась та ночь, когда Сонеджи с ножом в руке забрался в мой дом. «Зачем ему понадобилось проникать сюда? – Удивлялся я. – Может быть, он хотел таким способом предупредить меня, запутать окончательно?»

    – Он определенно решил заявить о себе, – пробормотал я, обращаясь, скорее, к самому себе, нежели к Гроузу. – Он знал, что Голдман ведет расследование об убийствах на вокзале в Нью-Йорке. Теперь он хочет продемонстрировать нам еще и то, что он в курсе всех полицейских мероприятий.

    Но было здесь и кое-что еще. Я интуитивно чувствовал, что не только это имело значение для Гэри. Расхаживая по спальне взад-вперед, я вдруг заметил, что компьютер на письменном столе включен.

    Я решил обратиться к одному из технических работников, тощему молодому человеку с угрюмым выражением лица (с такой внешностью в самый раз находиться на месте преступления).

    – Скажите, когда обнаружили тело Голдмана, компьютер тоже работал?

    – Да, – спокойно ответил тот. – Отпечатки пальцев с него уже сняты. Я взглянул на Гроуза:

    – Нам стало известно, что он разыскивает Шарифа Томаса, а Томас родился в Нью-Йорке. Предполагается, что он сейчас в Нью-Йорке. Может быть, Гэри заставил Голдмана открыть ему файл на Шарифа, и только потом расправился с ним?

    На этот вопрос детектив Гроуз ответить не смог. Он молча смотрел на меня и не произносил ни слова. Я и сам-то не был уверен в правильности своего предположения. Но я по-прежнему доверял собственным инстинктам, особенно, когда дело касалось Сонеджи. Я шел по его кровавым следам, и в этот момент мне вдруг почудилось, что идти осталось совсем немного.

    Удивительно гостеприимная и заботливая полиция Нью-Йорка побеспокоилась обо мне и сняла на ночь номер в гостинице «Мариотт» на 42-й улице. К тому же они уже начали искать Шарифа Томаса. Одним словом, полиция делала все, что было в ее силах, и тем не менее Гэри Сонеджи спокойно разгуливал по городу и имел впереди целую ночь.

    Шариф Томас некоторое время жил в Вашингтоне, но родился в Бруклине. Я был абсолютно уверен в том, что Сонеджи приехал сюда, чтобы разыскать его. По-моему, это было очевидно из того послания, которое он передал мне через Джамала Отри в Лортонской тюрьме. Ему надо было свести счеты с Томасом, а Сонеджи не любил откладывать такие дела. Уж это я знал наверняка.

    Когда в половине девятого вечера я наконец покинул помещение полицейского управления, то буквально не чувствовал под собой ног от усталости. К гостинице меня доставили на служебной машине. Готовясь к поездке, я собрал огромную дорожную сумку, на тот случай, если придется задержаться в Нью-Йорке на пару дней, хотя втайне я надеялся, что этого не произойдет. Мне всегда нравился этот город, но только при других обстоятельствах. А сейчас, конечно, не Рождество, и приехал я сюда не за подарками для родных и близких и не поболеть за любимую команду на осенних спортивных соревнованиях.

    Около девяти я набрал свой вашингтонский номер и услышал голос нашего домашнего автоответчика, роль которого неизменно выполняет Дженни:

    – Это звонит Инопланетянин? Вы попали к себе домой.

    Иногда она умеет здорово подшутить надо мной. Просто умница. Дочка была уверена, что я обязательно дам о себе знать. Я всегда звоню им, когда уезжаю в другой город, что бы ни случилось.

    – Как у тебя там дела, малютка моя? – лишь только я услышал этот родной до слез голос, я понял, как сильно успел соскучиться, как плохо мне здесь одному, без семьи.

    – К нам заходил Сэмпсон. Кстати, сегодня у нас по расписанию урок бокса. Ты помнишь об этом, папочка? Бах-бах, бум-бум, бац-бац! – она неплохо имитировала голосом звуки, которые издает боксерская груша, когда по ней лупят перчаткой.

    – Но я надеюсь, вы с Деймоном не пропустили занятия и попрактиковались без меня? – разговаривая, я ясно представлял себе ее лицо. И Деймона, и Нану, конечно, тоже. Я как наяву видел кухню, где сейчас находилась Дженни. И у меня снова защемило сердце. С каким удовольствием я бы сейчас сел с ними за стол поужинать!

    – Ну, конечно. Он поставил блок, но его это не спасло. Я вырубила его так, что он теперь весь вечер будет в себя приходить. Но без тебя, конечно, не очень интересно. Не перед кем повыпендриваться, покрасоваться…

    – А ты красуйся сама перед собой, – предложил я.

    – Я именно так и поступила. Я воображала перед самой собой, а потом сама себе сказала: «Отличное было представление! Молодец!»

    Я громко рассмеялся прямо в трубку:

    – Мне очень жаль, что я пропустил такое зрелище, мои маленькие питбули. Простите меня за это еще раз, – потом я произнес нараспев, на мотив старинного блюза: – Ах, простите, извините, ах, простите, извините.

    – Ну, ты так всегда говоришь, – перешла на шепот Дженни, и я уловил в ее тоне печальные нотки обиды. – Но когда-нибудь твои слова перестанут на меня действовать. Вот увидишь. И вспомнишь тогда, что я давным-давно тебя об этом предупреждала.

    Я принял ее совет близко к сердцу, сидя один в номере с видом на Таймс-сквер и поедая казенный гамбургер. Я вспомнил, как когда-то шутили психиатры, говоря, что только настоящие шизофреники могут предпочитать принимать пищу в одиночестве. Я думал сначала о детях, потом о Кристине Джонсон, а уже затем мои мысли перекинулись на Сонеджи и Маннинга Голдмана, убитого в собственном доме. Я попытался почитать роман «Прах Анжелы», который почти машинально сунул в сумку. Однако в тот вечер я не мог сосредоточиться на красочных описаниях гетто.

    Когда голова у меня пошла кругом от всевозможных рассуждений и размышлений, я решил позвонить Кристине. Мы разговаривали около часа. Это была легкая, непринужденная беседа. Какие-то положительные перемены явно происходили в наших отношениях. Потом я осмелел и спросил ее, не хочет ли она провести со мной выходные в Нью-Йорке, если я, конечно, буду вынужден здесь еще задержаться. Разумеется, мне очень нелегко дались эти слова, и теперь я боялся, что она заметит легкую дрожь в моем голосе.

    И снова Кристина удивила меня. Она с радостью согласилась на мое предложение, заявив, что за рождественскими подарками никто еще не запрещал приезжать в июле, но потом заставила меня дать честное слово, что я буду уделять ей все свое свободное время.

    Я торжественно поклялся, что все будет исполнено согласно ее воле.

    Потом я, наверное, все же заснул, потому что, когда очнулся, то не сразу понял, где нахожусь. Все вокруг было чужое: и кровать, и комната, и город. При этом я обмотался простыней так, словно меня пытались закутать в смирительную рубашку.

    Странная, беспокойная мысль родилась в моей голове и уже не покидала ее. Меняпреследует Гэри Сонеджи. Именно так, а не наоборот.

    Он являлся Ангелом Смертии знал об этом еще тогда, когда ему исполнилось одиннадцать или, может быть, двенадцать лет. Как раз в то время он убил кое-кого просто для того, чтобы посмотреть, способен ли он на такой поступок. Между прочим, полиция так и не обнаружила тело. И до сегодняшнего дня они не смогли найти останки. Только он один знал, где захоронены все тела, но он, разумеется, никому об этом рассказывать не собирался.

    Неожиданно Гэри Сонеджи вернулся в настоящее время, в город Нью-Йорк.

    Господи, я же смеялся, даже, можно сказать, ржал, предаваясь воспоминаниям. И где? В баре, в Восточной части Нью-Йорка! А вдруг я еще и разговаривал сам с собой, да притом вслух?!

    Бармен кафетерия «Дауд и Макгой» уже приметил этого странного господина. Тот сидел в сторонке и болтал сам с собой, не переставая. Создавалось такое впечатление, будто посетитель находится в трансе. Хитрый рыжеволосый бармен-ирландец как ни в чем не бывало старательно протирал один стакан за другим, что, впрочем, не мешало ему краешком глаза наблюдать за необычным клиентом. А уж если начинает интересоваться ирландец…

    Сонеджи в ту же секунду широко улыбнулся и поманил к себе бармена:

    – Вы за меня не волнуйтесь, я больше пить не буду. Я и сам уже почувствовал, что хватанул лишнего. Сколько я вам должен, Майкл? – имя бармена было вышито на нагрудном кармане форменной рубашки.

    Это лживое извинение, похоже, сработало. Гэри спокойно расплатился и вышел из бара. Он прошел несколько кварталов по Первой авеню, затем свернул на Восточную 15-ю улицу.

    Здесь он наткнулся на увеселительное заведение под названием «Тату». Даже перед дверью здесь толпился народ. Местечко выглядело многообещающе. Гэри вспомнил, какая задача стоит перед ним сегодня вечером: необходимо отыскать себе совершенно безопасный дом для ночлега. В общем, поселиться в «Плаза» в действительности оказалось не такой уж замечательной идеей, как это казалось Сонеджи поначалу.

    «Тату» был переполнен достаточно приличной публикой, которая явилась сюда поделиться последними новостями, посудачить с приятелями, перекусить и пропустить по рюмочке. На первом этаже располагался самый заурядный вечерний клуб, на втором можно было даже потанцевать. «Что за атмосфера здесь царит?» – задумался Сонеджи. Это было необходимо выяснить, прежде чем что-либо предпринимать. Немного приглядевшись к посетителям, он вскоре понял, что основными завсегдатаями «Тату» были бизнесмены, которые заходили сюда, скорее всего, прямо из своих контор перед тем, как отправиться домой, и женщины среднего возраста. Сегодня четверг. Многие из явившихся уже договаривались о совместном проведении грядущего уик-энда.

    Сонеджи заказал бокал белого вина и принялся изучать мужчин и женщин, выстроившихся возле стойки бара. Они выглядели весьма современными, казались совершенно раскованными и лишенными каких-либо комплексов. Всем своим видом они мысленно кричали: «Сними меня, выбери меня, обрати внимание на меня».

    Гэри мило поболтал с двумя женщинами-адвокатами, которые, к сожалению, ему не подошли, как, впрочем, и всем остальным в этом заведении, поскольку близко общались только друг с другом вот уже одиннадцать лет. О Боже! А им уже стукнуло по тридцать шесть, и их время стремительно уходило.

    Сонеджи двинулся дальше. Он начинал испытывать некоторую нервозность. Полиции было хорошо известно, что он меняет внешность и одежду. Но только они не знают, как он будет выглядеть в следующий раз. Например, вчера Гэри был темноволосым латиноамериканцем сорока с небольшим лет. Сегодня он – бородатый блондин, типичный любитель выпить винца в кабаке. А кем он будет завтра? Но, с другой стороны, никто не застрахован от дурацких ошибок, и его могут схватить в любую минуту. И тогда всему конец.

    Гэри познакомился с симпатичной женщиной, занимавшей должность художественного директора одной крупной фабрики по производству рекламной продукции на Лексингтон-авеню. Джин Саммерхил рассказала Гэри, что родилась в Атланте, а потом переехала жить в Нью-Йорк. Это была маленькая стройная блондинка с пышной копной волос и единственной тоненькой сверхмодной косичкой, заплетенной с левой стороны от пробора. Джин чувствовала себя вполне уверенно, и Сонеджи даже показалось, что она напоминает ему его собственную супругу Мередит. Его Мисси. У Джин был свой особняк, где она жила в полном одиночестве.

    Поначалу это выглядело странно: такая симпатичная дама не должна была приходить в подобное злачное место, чтобы найти себе компаньона. Однако, немного поболтав с ней, Сонеджи догадался, отчего это происходит. Джин обладала незаурядным умом. Она была слишком самостоятельна и независима, что, конечно же, отпугивало мужчин. Сама того не желая, она лишала себя не только поклонников, но и просто друзей.

    Однако Сонеджи она не испугала. Они непринужденно беседовали, что иногда бывает при встрече двух совершенно незнакомых людей где-нибудь в баре. В такой ситуации никто из двоих ничего не теряет и ничем не рискует. Джин оказалась не слишком притязательной и довольно «земной». Ее устраивало положение просто «милой» женщины и притом «несчастной в любви». Именно об этом Сонеджи несколько раз и напомнил ей, чем понравился еще больше.

    – С тобой очень легко иметь дело, – призналась разрумянившаяся после четвертого бокала вина Джин. – Ты совершенно спокойный и очень сосредоточенный человек. Я угадала?

    – Точно. И немного занудный, – добавил он, явно напрашиваясь на комплимент. Уж в занудстве его обвинить было просто невозможно. – Наверное, именно поэтому жена не выдержала и ушла от меня. Мисси влюбилась в богача, своего шефа с Уолл-Стрит. Когда она мне обо всем рассказала, мы вместе рыдали целый вечер, – он вздохнул. – Сейчас она живет в роскошных апартаментах на Бикман-Плейс. Я там был. Шикарная берлога. – Гэри улыбнулся. – Но мы остались друзьями. Буквально на днях виделись…

    Джин посмотрела ему в глаза. Было что-то грустное в ее взгляде:

    – А знаешь, чем ты мне так симпатичен? Тем, что ты меня не боишься.

    Гэри снова улыбнулся:

    – Конечно, нет.

    – И я тебя тоже ни чуточки не боюсь, – прошептала Джин Саммерхил.

    – Так и должно быть, – подытожил Сонеджи. – Только не стоит терять головы. Ни при каких обстоятельствах. Договорились?

    – Обещаю.

    Они поднялись из-за столика, вышли из «Тату» и направились к особняку Джин.

    Я стоял в одиночестве на 42-й улице в Манхэттене, с нетерпением ожидая появления детектива Гроуза. Наконец, он подхватил меня у входа в гостиницу «Мариотт», и мы помчались в Бруклин. Слава Богу, произошел хоть какой-то положительный сдвиг в нашем деле. Появились проблески надежды. Шарифа Томаса заметили в наркопритоне Бруклина, в районе Бедфорд-Стайвезант. Интересно, знает ли Гэри Сонеджи о местонахождении Томаса? Что ему стало известно из файла Маннинга Голдмана, если тот, конечно, открыл его?

    В субботу, в семь утра, ехать по городу было сущим Удовольствием. Мы пересекли Манхэттен с запада на восток всего за десять минут. Преодолев реку по Бруклинскому мосту, мы увидели группу высоких жилых зданий, над которыми поднималось солнце. Слепящий огненный шар вызвал у меня приступ головной боли.

    В половине восьмого мы уже явились в Бед-Стай. Мне приходилось слышать об этом местечке в Бруклине, равно как и о его сомнительной репутации. Сейчас здесь было почти безлюдно. Расистски настроенные копы в Вашингтоне окрестили подобные районы «самоочищающимися духовками»: мол, закрыл дверцу, и гори там все синим пламенем! У Бабули Наны имеется свое определение в отношении властей и их программ по облагораживанию похожих кварталов: геноцид.

    Маленький винный погребок рекламировал себя написанной от руки желто-красной вывеской: «ПЕРВАЯ УЛИЦА. ДЕЛИКАТЕСЫ И ТАБАК КРУГЛОСУТОЧНО». Заведение было закрыто. Вот и верь после этого рекламе!

    Неподалеку от входа в погребок стоял припаркованный темно-бордовый фургончик. Окна в кузове затягивала серебристая фольга, а на борту красовался пейзаж «Лунный свет над Майами». Единственной живой душой, замеченной нами на улице, оказалась наркоманка, направлявшаяся куда-то нетвердой походкой, еле переставляя ноги.

    Дом, в котором был замечен Шариф Томас, оказался обшарпанным двухэтажным, покрытым выгоревшим серым гонтом строением. Несколько окон по фасаду были разбитыми. Выглядел он так, словно был давным-давно проклят и брошен. Где-то внутри этого притона и находился Томас. Мы с Гроузом приготовились терпеливо ждать: не исключено, что здесь мог появиться и Сонеджи.

    Я сжался на переднем сиденье, стараясь быть незаметнее. Над зданием красного кирпича трепыхался полуоторванный плакат с вызывающей надписью: «КОПА УБИЛИ. НАГРАДА 10 ТЫСЯЧ ДОЛЛАРОВ». Плохой знак, но честное предупреждение.

    Около девяти утра округа начала просыпаться и показывать себя во всей красе. Две пожилые женщины в рабочей одежде рука об руку направлялись к церкви.

    Мне вспомнилась Нана и ее вашингтонские подруги. Сразу стало грустно, что уик-энд придется провести вдали от дома и семьи.

    Девочка лет шести прыгала через скакалку. При этом я заметил, что использовала она для этого кусок электрического провода и выглядела какой-то вялой и апатичной.

    Тоскливо было наблюдать за игрой этой крошки. Невольно закрадывалась мысль: какое же будущее ее ожидает? Есть ли у нее возможность хоть когда-нибудь выбраться отсюда? Я вспомнил о Дженни и Деймоне и представил себе, как расстроены они тем, что в субботу утром меня нет рядом. Суббота, это же целый праздник, папочка. Только в субботу и воскресенье мы, можем быть вместе.

    Время тянулось бесконечно. Так всегда и бывает, когда ты занят пассивным наблюдением. Я обозревал этот район и не мог отделаться от впечатления, что нищета – это тоже своего рода наркотик, так как вызывает необратимое привыкание.В половине одиннадцатого появилась парочка подозрительного вида парней. Подъехали эти типы на маленьком черном грузовичке. Они тут же организовали импровизированный магазинчик, открыв торговлю арбузами, кукурузными початками, помидорами и капустой. Причем арбузы и дыни они складывали горкой прямо в сточную канаву.

    Ближе к одиннадцати мною овладело беспокойство. Наша информация могла оказаться неверной. Волнение перерастало в паранойю. А что если Сонеджи, который так мастерски меняет облик, уже посетил притон? Вдруг он и сейчас там?

    Я распахнул дверцу автомобиля и вышел. Жара навалилась на меня так, как если бы я вступил в раскаленную духовку. И все же это было куда лучше, чем, скрючившись, неподвижно сидеть в машине.

    – Что ты задумал? – недоумевающе вскрикнул Гроуз. Он-то, похоже, не собирался отрывать задницу от сиденья целый день, ожидая, пока Сонеджи сам не придет к нему в руки.

    – Доверься мне, – тихо произнес я.

    Я снял с себя белоснежную рубашку, обвязал ее вокруг пояса и прищурил глаза. Когда я вновь открыл их, то постарался сделать так, чтобы они приобрели мутный и отсутствующий взор.

    – Алекс! – пискнул мне вслед Гроуз, но я, проигнорировав его возглас, ленивой шаркающей походкой поплелся к полуразвалившемуся притону. Со стороны я больше всего напоминал заурядного уличного панка. Впрочем, для меня это не составляло труда. Сколько раз мне приходилось изображать для пользы дела подобных расхлябанных типов в своем собственном районе! Кстати, мой старший брат, пока не отдал Богу душу, был панком до мозга костей.

    Притон оказался в самом тупике, между заброшенными зданиями. Порядок его работы ничем не отличался от функционирования подобных ему заведений, которых я на своем веку видел предостаточно: и в Вашингтоне, и в Балтиморе, и в Филадельфии, и в Майами, и в самом Нью-Йорке. Никакой разницы, даже как-то странно.

    Едва я распахнул исчерканную надписями дверь, то понял, что этот гадюшник даже среди своих братьев может считаться настоящим дном. Впрочем, ждать особенно было нечего. Времени оставалось мало, так как Шариф Томас тоже загибался от СПИДа.

    На грязном заляпанном полу повсюду валялись пустые банки из-под содовой и пивные бутылки, пакеты и упаковочная бумага из-под дешевой еды, расколотые ампулы и даже проволока для прочистки трубок любителей покурить дурманящей отравы.

    Я посчитал, что подобная дыра наверняка находится на попечении одного «служащего». Платишь ему два-три доллара и занимаешь место на полу. У него же можно приобрести шприцы, трубки, зажигалки, бумагу для самокруток и вообще все то, что требуется для наркомана.

    Стены украшали соответствующие обстановке надписи, типа «Затрахали!», «СПИД», «Мир – дерьмо». Здесь слоями плавала густая, непроницаемая даже для солнечного света дымная мгла. Запах стоял настолько отвратительный, что аромат городской свалки по сравнению с ним показался бы свежим ветерком.

    Зато здесь было на удивление, до странности, тихо. Просто даже мертво. Моментально охватив взглядом обстановку, я отметил, что ни Шарифа, ни Сонеджи здесь нет. По крайней мере, сейчас.

    Мужчина, по виду – латиноамериканец, с наплечной кобурой поверх засаленной рубахи, отвечал за порядок. Едва проснувшись, он, по крайней мере, демонстрировал, что все находится под контролем. Внешность его была невыразительной: лицо без возраста, украшенное усами.

    Да, если Шариф Томас заходит сюда, он определенно докатился до предела. Действительно ли он умирает или просто решил спрятаться? Знает ли он о том, что его разыскивает Сонеджи?

    – Чего надо, командир? – спросил латиноамериканец, и его глаза превратились в узкие щелочки.

    – Немного тишины и покоя, – негромко и уважительно ответил я, как будто дело происходило в церкви. Хотя для некоторых данный притон таковой обителью и являлся.

    Я сунул ему две измятых бумажки, и он, отвернувшись, ткнул пальцем в сторону:

    –  Тебе туда.

    Я посмотрел в указанном направлении, и вдруг почувствовал себя так, будто ледяная рука сжала мое сердце.

    С десяток мужчин и пара женщин сидели или валялись на полу на грязных тощих подстилках. Курильщики расслаблено смотрели в никуда, и это у них удивительно здорово получалось. Создавалось впечатление, что они сами медленно догорают и вместе с дымом и пылью улетают Бог весть куда.

    На меня никто не обращал внимания, что было мне только на руку. Никого здесь не волновали ни приходящие, ни уходящие. Однако до сих пор я не заметил ни Шарифа, ни Сонеджи.

    В главном зале, где я оказался, было темно, словно в безлунную ночь. Ни проблеска света, если не считать вспышек спичек или огонька зажигалки.

    Я искал Томаса, не забывая при этом придерживаться выбранной мной роли. Просто еще один отброс ищет местечко на общей помойке. Никому не мешает, никого не тревожит.

    И тут в самом дальнем углу, на подстилке, я заметил Шарифа, которого тут же опознал по фотографии, показанной мне в Лортоне. Через силу я заставил себя не пялиться на него.

    Мое сердце бешено заколотилось. Неужели и Сонеджи сейчас где-то рядом? Иногда он казался мне настоящим привидением. Теперь я думал о том, имеется ли в этом притоне черный ход. Размышлять было некогда. Надо пристроиться куда-нибудь, прежде чем Томас заподозрит что-то неладное.

    Я прошел к дальней стенке и начал медленно сползать по ней на пол, краем глаза при этом продолжая наблюдать за Томасом. Но то, что последовало в следующие минуты, можно было назвать только безумием и хаосом.

    Входная дверь широко распахнулась, и в помещение влетел Гроуз с двумя вооруженными полицейскими. Вот тебе и доверие!

    – Сво-о-олочи! – простонал рядом со мной проснувшийся наркоман.

    – Полиция! Никому не шевелиться! – вопил Кармин Гроуз. – Никому не двигаться! Все остаются на своих местах! – голос у него был зычный, как у уличного копа.

    Я не сводил глаз с Шарифа Томаса. Он достаточно резво поднимался со своей подстилки, где еще секунду назад валялся счастливый, как объевшийся кот. Может быть, он и не принимал никаких наркотиков, а действительно скрывался в этом злачном месте?

    Я схватился за «Глок», который спрятал у поясницы под свисающей сзади рубашкой и выставил оружие вперед. Я все еще надеялся, что мне не придется использовать его. Только не здесь!

    Томас молниеносным движением выхватил неизвестно откуда возникший дробовик. Вероятно, он засунул его под подстилку. Все остальные посетители оставались неподвижными, поскольку по вполне очевидным причинам не могли пошевелиться. Только их налившиеся кровью глаза постепенно начали выражать некое подобие испуга.

    И тут грохнул выстрел. Томас решил атаковать первым. Гроуз и двое его новоявленных помощников одновременно рухнули на пол. Все это произошло так быстро, что я даже не мог бы сказать наверняка, успел ли Шариф кого-нибудь задеть.

    – Прекратите немедленно! – в бешенстве заорал латиноамериканец у входной двери. – Что все это дерьмо значит?! Прекратите! – все выкрики он производил из положения лежа, боясь поднять голову, чтобы не очутиться на линии огня.

    – Томас! – что есть мочи закричал я.

    Шариф обернулся. Все его действия были отточены. Через какую-то долю секунды дуло обреза уже смотрело в мою сторону. Глаза Томаса сверкнули в темноте.

    Наверное, нет ничего на этом свете, что можно было бы хоть приблизительно сравнить с дробовиком на близком расстоянии, наставленным непосредственно на вас. У меня не оставалось другого выбора, и я нажал на спусковой курок своего «Глока».

    Шариф принял удар пули правым плечом. Его сильно крутануло влево, но он все же удержался на ногах. Видно было, что это не первое его ранение. Ему приходилось выдерживать нечто подобное и раньше. Как, впрочем, и мне.

    Я выстрелил во второй раз, и попал ему то ли в горло, то ли в нижнюю челюсть. Томас отлетел назад и врезался в тоненькую перегородку, которая здесь считалась стеной. Казалось, все здание заходило ходуном от этой встряски. Я успел увидеть, как глаза Шарифа закатились к потолку, а рот беззвучно открылся. Томас умер раньше, чем его грузное тело рухнуло на пол притона.

    Я застрелил его – наше единственное связующее звено с Гэри Сонеджи.

    До моего слуха донесся отчаянный крик Гроуза, сообщавшего страшные новости по рации. От его слов у меня кровь застыла в жилах:

    – Застрелен офицер полиции на Мэкон 412. Застрелен офицер!

    Мне еще ни разу не приходилось участвовать в переделке, где прямо на моих глазах погибал полицейский. Пока я пробирался к выходу, во мне росла уверенность, что один из явившихся с Гроузом полицейских уже мертв. Зачем этому идиоту понадобилось тащиться сюда, да еще прихватив с собой двоих патрульных? Впрочем, сейчас это уже не имело значения.

    На замусоренном полу возле двери на спине лежал один из полицейских. Глаза его остекленели, и мне показалось, что он находится в глубоком шоке. Из уголка рта стекала струйка крови.

    Обрез сделал свое ужасное дело точно так же, как если бы это касалось меня. Кровь забрызгала и стены, и старый корявый деревянный пол. Дырочки от картечи изобразили на стене над телом полицейского что-то похожее на татуировку. Увы, этому парню мы уже ничем не могли помочь.

    Я стоял рядом с Гроузом, все еще держа в руке «Глок». Стискивая зубы и играя желваками, я старался не наорать на Кармина за его необдуманный поступок, приведший к таким тяжелым последствиям. Мне следовало сначала успокоиться самому, а потом уже воспитывать его.

    Стоящий слева от меня второй полицейский без конца повторял:

    – Господи! О Господи!

    Понятно было, какую душевную травму нанесла ему потеря товарища. Он то и дело проводил ладонью по лбу, словно хотел стереть из памяти случившееся только что.

    Через пару минут примчалась скорая помощь, и мы наблюдали за тем, как пара медиков безуспешно трудится над телом. Убитому было лет двадцать с небольшим. Симпатичное лицо, короткий ежик рыжих волос… Его голубая форменная рубашка на груди вся уже пропиталась кровью.

    У задней стены зала еще один медик возился с Томасом, но я знал, что с Шарифом покончено.

    Наконец негромко, самым серьезным тоном я обратился к Гроузу:

    –  Мызнаем, что Шариф Томас мертв, а вот Сонеджи об этом знать не обязательно. У нас появился шанс взять его, если до него дойдут сведения, что Шариф выжил и находится в нью-йоркской больнице.

    Кармин кивнул:

    – Мне есть к кому обратиться в городе. Мы даже можем действительно отвезти Шарифа в больницу. Мало того. Мы можем поставить в известность прессу. По-моему, игра стоит свеч.

    Детектив Гроуз еле ворочал языком, да и выглядел погано. Думаю, что в этот момент я тоже не светился от радости. Перед моим мысленным взором в ту же секунду возникла, словно издевательское пророчество, надпись на плакате: «Копа убили. Награда 10 тысяч долларов».

    В охоте на человека никогда и ни один полицейский не сможет определить, где она начинается, какова ее кульминация и, тем более, каким будет ее финал. Никто, кроме Гэри Сонеджи, не мог сказать, чем все это закончится, куда это все приведет, с его первых шагов, сделанных на Юнион Стейшн.

    Лишь сам Сонеджи обладал всей полнотой информации и власти. Он снова становился знаменитым. Он действительно стал что-то значить. Через каждые десять минут ему посвящались специальные выпуски новостей.

    То, что они показывали его фотографии, не имело ровно никакого значения. Никто не знал, как он выглядит сегодня, на кого был похож вчера и в каком обличье предстанет завтра. Не может же полиция арестовывать в Нью-Йорке всех подряд, верно?

    Он покинул жилище ныне покойной Джин Саммерхил около полудня. Да, эта миловидная дама определенно потеряла из-за него голову. Ну, совсем как Мисси в Уилмингтоне. Найдя ключи Джин, Гэри аккуратно запер за собой дверь. Он двинулся на запад от 73-й улицы, дошел до 5-й и повернул на юг. Поезд возвращался на свой путь.

    Гэри купил черный кофе в картонном стаканчике, на стенках которого были изображены греческие боги. Кофе, как и следовало ожидать, оказался типичными нью-йоркскими помоями, но он продолжал стоически прихлебывать его. Как же ему хотелось устроить еще одну бойню! Прямо здесь, на Пятой авеню. Сейчас. Он представил себе картины резни, после которой и Си-би-эс, и Эй-би-си, и Си-эн-эн, и Фоке отдадут ему прямой эфир.

    Кстати, о новостях: утром по телевизору показали Алекса Кросса. Он и нью-йоркская полиция арестовали Шарифа Томаса. Ну что ж, мои поздравления. Браво! По крайней мере, отрадно видеть, что они научились следовать инструкциям Гэри.

    Проходя мимо или ступая рядом с самодовольными, хорошо одетыми ньюйоркцами, Сонеджи с удовольствием размышлял о том, насколько же он умен, насколько превосходит каждого из этих надутых ослов. Если бы хоть один из этих сопливых ублюдков мог на секунду заглянуть в мысли Гэри, он осознал бы собственное ничтожество.

    Но никому этого не было дано.

    Никому не известны ни начало, ни середина, ни конец.

    Сонеджи снова начинал злиться, постепенно утрачивая над собой контроль. Гэри чувствовал, как плещутся волны ярости, вздымающиеся в нем, когда он шел по переполненным людьми улицам. Перед глазами начинал расстилаться туман, а во рту появился горький привкус желчи.

    Он швырнул почти полный стаканчик дымящейся бурды прямо в проходящего мимо джентльмена и засмеялся, увидев обескураженное лицо последнего. Гэри чуть не взвыл от восторга, наблюдая, как бурая жижа стекает с гордого орлиного носа и волевого квадратного подбородка ньюйоркца. Отвратительный кофе безнадежно испортил дорогие рубашку и галстук.

    Гэри Сонеджи мог позволить себе делать все, что заблагорассудится, и именно так он почти всегда поступал.

    Смотрите же!

    В семь часов вечера я снова пришел на Пенн Стейшн. В субботу здесь было поспокойнее – не такая оголтелая толпа пассажиров, как обычно. В моей голове всплывали убийства, совершенные на Юнион Стейшн в Вашингтоне и здесь. Темные тоннели подъездных путей, как видно, символизировали для Сонеджи мрачный подвал и его истерзанное детство. Эту часть его фантастической мозаики я уже сложил. Когда Гэри выходил из подземелья, он взрывался на весь мир неукротимой яростью…

    В этот момент я увидел Кристину, поднимающуюся по лестнице от платформы.

    Несмотря на место, где происходила наша встреча, я заранее начал улыбаться. Я ухмылялся и переминался с ноги на ногу, можно сказать, я пританцовывал от нетерпения. Меня переполняли чувство легкости, ощущения счастья, возбуждения и желания, которых я не испытывал так долго. Она действительно приехала.

    Кристина несла небольшую черную сумку с трафаретом «Школа Соджорнер Трут», одним словом, путешествовала налегке. Она смотрелась еще более красивой, гордой и желанной, если такое вообще можно представить. Белое платье с короткими рукавами, расшитое у ворота стразами, и ее традиционные туфли-лодочки на низком каблуке добавляли ей еще больше очарования. Я обратил внимание на то, как прохожие смотрят на нее, как провожают взглядами, к чему, впрочем, я уже привык.

    Мы поцеловались в уголке, стараясь, чтобы нас никто не заметил. Мы прижались друг к другу, я почувствовал тепло ее тела и услышал, как ее сумка мягко упала у наших ног.

    Я буквально утонул в ее карих глазах, сначала смотревших на меня вопросительно, а потом ставших такими ласковыми и мягкими:

    – Я боялась, что ты меня не встретишь. Мне не давала покоя мысль: а вдруг тебя опять срочно куда-нибудь вызовут, а я так и буду одиноко стоять здесь, на Пенн Стейшн.

    – Ни за что и никогда я не допустил бы этого. Как же я рад, что ты со мной!

    Мы снова поцеловались и на этот раз прижались друг к другу еще теснее. Я не мог оторваться от губ Кристины, не желал выпускать ее из объятий. Так хотелось увезти ее туда, где мы могли бы остаться наедине. Мое тело готово было забиться в конвульсиях, и я даже не понимал, хорошо это или плохо.

    – Я хотела было отказаться, – усмехнулась Кристина, – но поняла, что не могу долго оставаться без тебя. Меня всегда немного пугал Нью-Йорк, и, тем не менее, вот она я.

    – Мы прекрасно проведем с тобой время. Вот увидишь.

    – Обещаешь? Это действительно будет незабываемо? – поддразнила она меня.

    – Абсолютно незабываемо.

    Я прижал ее к себе еще плотнее и никак не мог заставить свои руки разжаться.

    Начало «незабываемого» времени выглядело следующим образом. Представьте себе «Радужный зал» в половине девятого вечера в субботу. Мы с Кристиной, почти вальсируя, выходим рука об руку из сверкающего лифта. И тут же мы словно окунаемся в другую эпоху, в иной жизненный стиль и, может быть, даже в Другой мир. Роскошный транспарант, серебром по Арному, приглашает: «Вступите в Радужный зал, проникнитесь атмосферой музыки Эм-джи-эм». Все вокруг искрится бликами крошечных хрустальных софитов. Нечто среднее между вершиной и абсолютным совершенством.

    – Я не уверена, что стиль моей одежды соответствует музыке Эм-джи-эм, но меня это не слишком беспокоит. Идея все равно замечательная, – щебетала Кристина, пока мы проходили мимо снующих официантов, распорядителей и прочей обслуги, одетой вызывающе. Нас проводили к столику неподалеку от танцевальной площадки, перед нами открывался шикарный вид на вечерний город. Субботним вечером зал был заполнен до отказа: и столики, и танцплощадка.

    Кристина была одета в простое узкое черное платье, подчеркивающее фигуру. Единственным украшением служил все тот же кулон, сделанный ею из старинной броши. Тот самый, в котором она появилась в «Кинкейде». Брошь принадлежала еще ее бабушке. Зная, что мой рост превышает шесть футов, она не побоялась сменить свои удобные «лодочки» на туфли с высоким каблуком. Раньше я как-то не обращал на это внимания. Теперь я понял, насколько приятно находиться рядом с женщиной почти одного с тобой роста.

    Надо сказать, что я тоже приоделся. Темно-серый костюм, накрахмаленная белая рубашка и синий шелковый галстук преобразили и меня. Сейчас я меньше всего походил на вашингтонского детектива. Но не был я и Алексом Кроссом с негритянского юго-востока. Скорее, я был похож на Дензела Вашингтона в одной из его лучших ролей. Мне нравилось чувствовать себя соответствующим торжеству сегодняшнего вечера, а может, и всего уик-энда.

    Выделенный нам столик располагался рядом с большим окном, выходящим на восточную часть Манхэттена. На сцене работал латиноамериканский квинтет и, надо заметить, вещицы он выпекал неплохие. Медленно поворачивающаяся вокруг своей оси танцплощадка была заполнена посетителями. Публика развлекалась, как могла, вытанцовывая, кто во что горазд.

    – Что ж, здесь забавно, красиво и даже немножко потешно. Как, впрочем, и во всех подобных местах, где мне приходилось бывать, – заметила Кристина, когда мы устроились поудобнее. – Вот и все относительно хвалебных прилагательных на сегодняшний вечер.

    – Но ты еще не видела, как танцую я.

    – А я уже представляю себе это, – уверенно произнесла она и рассмеялась. – Женщины с первого взгляда определяют, кто из мужчин хороший танцор, а кто – не очень.

    Мы заказали напитки: я предпочел скотч, а Кристина выбрала шерри. Кроме того, мы попросили принести бутылку белого «Совиньона», и несколько минут просто сидели, наслаждаясь атмосферой «Радужного зала».

    Латиносов сменила инструментальная группа, начавшая с исполнения свинга, а потом переключившаяся на блюзы. Как выяснилось, многим присутствующим были совсем не чужды джиттерберг, вальс и даже танго. И, надо сказать, некоторые танцевали просто прекрасно.

    – Тебе приходилось бывать здесь раньше? – обратился я к Кристине, когда вернулся официант с заказанными напитками.

    – Один раз. Когда я в полном одиночестве смотрела у себя в спальне по телевизору «Принца прилива», – улыбнулась она. – А ты сюда частенько захаживал, морячок?

    – Тоже однажды. Преследовал убийцу с расщепленной личностью. Он вышел вон из того окна, третьего слева.

    – Я ни чуточки не удивлена, что так оно и было, – рассмеялась Кристина.

    Оркестр заиграл «Лунный свет», и какая-то сила властно потянула нас танцевать. В этот момент все в мире перестало меня интересовать, кроме того, чтобы держать Кристину в своих объятиях.

    Однажды, в какой-то миг, мы с Кристиной договорились, что попробуем построить личные отношения. Мы оба потеряли своих любимых и знали, что такое душевная боль и одиночество. Можно считать, что теперь мы с ней выходили на танцплощадку новой жизни. Впервые увидев Кристину возле школы Соджорнер Трут, я сразу представил себе, как приятно будет закружиться с ней в танце.

    Обхватив левой рукой ее талию, а в правую взяв ее ладонь, я почувствовал, как она трепетно вздохнула, и понял: Кристина тоже слегка волнуется.

    Ведя ее в танце, я принялся тихонечко напевать и, прикрыв от наслаждения глаза, почувствовал, как медленно и плавно куда-то улетаю. Наши губы соприкоснулись. Пальцы ощущали струящийся шелк ее платья. Я танцую неплохо, и Кристина, как оказалось, тоже.

    – Посмотри на меня, – прошептала она, и я открыл глаза. Кристина оказалась права: так было еще лучше.

    – Что происходит, Алекс? Что это?Никогда не предполагала, что буду чувствовать себя так легко.

    – Я тоже не ожидал. Но мы можем привыкнуть к этому ощущению. Мне оно нравится.

    Я легонько погладил ее по щеке. Музыка влекла нас куда-то, и, казалось, Кристина, поддавшись ее очарованию, тоже сливается со мной и уносится вдаль. Грациозная, залитая лунным светом, парящая в танце.

    Ощущение полной гармонии не покидало меня. Мы танцевали довольно прилично каждый сам по себе, но вдвоем у нас все получалось исключительно. Я плавно передвигался по залу вместе с Кристиной, и ее ладонь, словно притянутая магнитом, не отрывалась от моей. Мы медленно поворачивались, и Кристина послушно следовала нажиму моей руки.

    Наши губы снова сблизились. Тепло ее тела ощущалось мною даже через одежду. Мои и ее уста встретились на мгновение, но тут музыка оборвалась, и зазвучала следующая мелодия.

    – Вот это оказалось действительно непросто, – призналась Кристина, когда мы неторопливо возвращались к столу. – Я догадывалась, что ты умеешь танцевать, ничуть в этом не сомневалась. Но я не ожидала, что ты действительноумеешь танцевать.

    – Можешь считать, что пока ты ничего и не видела, – сказал я, не в силах выпустить ее ладонь. – Вот, подожди – заиграют самбу…

    – Ну, думаю,с самбой я уж как-нибудь справлюсь, – заверила она.

    Мы много танцевали, постоянно держались за руки, и я даже смутно припоминаю, что мы что-то ели. Мы с Кристиной не могли оторваться друг от друга. За столом лилась бесконечная беседа, но, убей меня Бог, если я смогу припомнить, о чем именно. Наверное, этому способствовала сама обстановка «Радужного зала».

    Когда я впервые за весь вечер бросил взгляд на часы, они показывали начало второго ночи. В это трудно было поверить. Такой таинственный провал во времени происходил дважды, и оба раза рядом оказывалась Кристина. Я заплатил по счету, надо сказать, весьма внушительному, и только тут обратил внимание, что «Радужный зал» опустел. Куда же они все подевались?

    – Ты умеешь хранить секреты? – шепнула Кристина, пока лифт орехового дерева доставлял нас в вестибюль. В кабине, залитой нежно-желтым светом, мы были одни.

    – Я храню очень много всевозможных секретов.

    – Тогда слушай, – кабина мягко остановилась, двери бесшумно раскрылись, но Кристина не выпускала меня из объятий. Ей нужно было высказаться до конца.

    – Я очень тронута тем, что ты заказал специально для меня номер в «Асторе». Но я не думаю, что он мне не нужен. Как ты на это посмотришь?

    Мы снова слились в поцелуе, а лифт, тем временем, подождал, подумал, потом закрыл двери и вновь повлек нас наверх. Мы целовались, пока не приехали на самый последний этаж, и продолжали это занятие до тех пор, пока снова не очутились в вестибюле. Но все равно нам показалось мало того времени, что нам отпустил бездушный подъемный механизм.

    – Ты знаешь, что, хотя… – начала Кристина, когда мы вступили на первый этаж Рокфеллер-Центра.

    – Что «хотя»?

    – Ничего особенного. Видимо, посещение «Радужного зала» способствует такому завершению вечера.

    Это было незабываемо. Это было похоже на хитросплетение различных хватающих за душу мелодий .

    Мы стояли у двери моего гостиничного номера, но я почти потерял ощущение времени. Для того чтобы отпереть замок, мне пришлось выпустить ладонь Кристины, и я, растерявшись, долго не мог попасть ключом в замочную скважину. Тогда Кристина ласково положила руку на мою, и ключ, как по мановению волшебной палочки, тут же открыл нам дверь.

    Состоящая из секунд вечность, наконец, миновала. Я знал, что никогда не забуду ни одной детали, ни одного мгновения из того, что последует. Ни скептицизму, ни цинизму я не позволю вмешаться в очарование этих мгновений.

    Я знал, что со мной происходит. Меня накрывало ощущение близости, плавно перетекающее в интимность. Мне и в голову не приходило, как же я соскучился по такому воздушному состоянию. Я жил с онемевшими чувствами вот уже несколько лет. Так жить можно долго, не осознавая, что постепенно твоя жизнь и чувства просто сливаются в придорожную канаву, если не сказать – в отхожее место.

    Гостиничная дверь медленно отворилась, и я подумал, что, ступая за порог, мы оба оставляем часть своего прошлого. Еще только войдя, Кристина вдруг обернулась, и я услышал шелест шелковой ткани вокруг ее восхитительного тела.

    Она всем своим существом потянулась ко мне, и я ласково приподнял ее подбородок кончиками пальцев. Мне казалось, что с самого моего появления на Пенн Стейшн и до настоящей минуты я не мог нормально дышать.

    – Руки музыканта. Пальцы пианиста, – прошептала Кристина. – Я знала, что мне понравятся их прикосновения. Я больше ничего не боюсь, Алекс.

    – Я счастлив. И мне тоже уже ничего не страшно.

    Тяжелая деревянная дверь номера, казалось, затворилась сама по себе.

    В данный момент было абсолютно неважно, где мы находимся. Мерцающие огоньки снаружи, фонарь проплывающей по реке лодки создавали иллюзию, что нас также плавно покачивают волны. Ощущение сродни тому, что мы уже испытали в «Радужном».

    На уик-энд я решил сменить гостиницу и переехал в «Астор», в восточной части Манхэттена. Мне для этой встречи хотелось чего-то особенного. Из расположенной на двенадцатом этаже комнаты открывался великолепный вид на реку, так что лучшего желать не приходилось.

    Нас так и завораживали мерцающие огоньки дальнего юго-восточного берега. Мы наблюдали, как по набережной мимо здания ООН проносятся огоньки припозднившихся машин, направляющихся к Бруклинскому мосту.

    Я вспомнил, что сегодня мне пришлось проехать по этому мосту на пути в наркопритон. Но сейчас мне показалось, что с того момента прошло уже много времени. Перед моим мысленным взором пронеслись лица: сначала Шарифа Томаса, потом убитого полицейского и наконец Сонеджи. Я тут же приказал себе забыть о них на сегодняшнюю ночь. Сейчас я уже не детектив по расследованию убийств. Я ощущал губы Кристины, нежно скользящие по моей шее.

    – Откуда ты только что вернулся? – шепнула она. – По-моему, ты улетел куда-то далеко-далеко, в какую-то темную бездну, и только что возник оттуда.

    – Всего лишь на несколько секунд, – вынужден был признаться я. – Небольшая вспышка в памяти. Это касалось работы. Но все уже прошло, – я снова взял ее за руку.

    Она легонько поцеловала меня в щеку, затем чуть коснулась губами моих губ:

    – Ты ведь не умеешь лгать, Алекс, верно? Даже если дело касается так называемой «святой» лжи.

    – Пытаюсь никого не обманывать. Я не люблю вранья. А уж если я стану говорить неправду тебе, то кем буду считать самого себя? – я улыбнулся. – Да и какой в этом смысл?

    – Вот это мне тоже очень нравится в твоем характере, – продолжала вполголоса Кристина. – И многое другое. Каждый раз, когда мы вместе, я открываю в тебе все новые и новые положительные качества.

    Я потерся щекой о ее макушку, поцеловал в лоб, в обе щеки по очереди, в губы, а потом в привлекательную ямочку на шее. Кристина чуть дрожала, как, впрочем, и я сам. Слава Богу, что никто из нас ничего уже не боялся. Я чувствовал, как бьется ее сердце.

    – Ты такая красивая, – чуть слышно прошептал я. – Ты знаешь об этом?

    – Мне известно, что я слишком высокая и чересчур худая. Если говорить о красивых людях, так лучше о тебе. И не я одна так считаю, об этом говорят буквально все.

    Мне казалось, что все вокруг стало будто наэлектризованным. И это ощущение было приятным. Все так и должно было случиться. Произошло чудо, мы сумели отыскать друг друга, и вот теперь мы вместе и совершенно одни. Я испытывал несравненное счастье от того, что Кристина решилась попробовать начать новую жизнь, и я сам – тоже.

    – Вот посмотри в зеркало. Видишь, насколько ты красив, – продолжала она. – У тебя самое милое в мире лицо. Хотя ты способен приносить волнения, Алекс. Верно ведь?

    – Ну, сегодня у нас не предвидится никаких отрицательных волнений, – уверенно произнес я.

    Мне захотелось сразу жераздеть ее, а потом делать для нее все, что угодно. Какое-то давным-давно забытое и странное слово пришло мне на ум: экстаз.Кристина опустила руку и погладила меня спереди по брюкам. Она почувствовала, как воспряла и затвердела моя мужская плоть.

    – Гм-м-м, – довольно промычала она и улыбнулась.

    Я начал расстегивать молнию на ее платье. Не помню, чтобы мне хотелось быть вместе с кем-то так сильно. Это чувство почти стерлось из моей памяти. Я провел рукой по ее лицу, стараясь запомнить каждый миллиметр кожи, такой мягкой и шелковистой под моими пальцами.

    Не сговариваясь, мы начали медленный танец прямо в номере. Музыки не было, но она звучала в наших сердцах. Я обхватил Кристину рукой чуть ниже талии и прижал к себе плотнее.

    И снова мы растворились в танце и лунном свете, медленно покачиваясь взад-вперед, взад-вперед, словно исполняли чувственное «ча-ча-ча» перед громадным окном. Я держал в ладонях ее ягодицы, а она изогнулась так, чтобы стало совсем удобно. Казалось, этот танец будет длиться вечно.

    – Ты великолепный танцор, Алекс. Впрочем, я в этом даже не сомневалась.

    Кристина потянула меня за ремень, пока пряжка, Щелкнув, не расстегнулась. Потом она занялась молнией, медленно и ласково ощупывая меня пальцами. Я буквально таял от ее прикосновений. Все в этой женщине было неповторимо эротичным.

    Мы оба знали, что все сегодня надо делать плавно. Если бы мы жадно набросились друг на друга, то все очарование было бы потеряно.

    Я и раньше предполагал нечто подобное, но не мог и представить, что это будет настолько великолепно. Такое может случиться только однажды.

    Осыпая поцелуями ее точеные плечи, я чувствовал, как вздымается и опадает грудь Кристины. Ее плоский живот и крепкие ноги все теснее прижимались к моему телу, Я взял ее груди в ладони, и вдруг мне захотелось эту женщину всю, целиком.

    Опустившись на колени, я принялся гладить ее ноги сверху вниз.

    Затем, встав на ноги, я закончил возиться с молнией ее платья, и легкий шелк с мягким шелестом соскользнул на пол, черным озерцом окутав ее лодыжки.

    Когда на нас не осталось ни единого предмета туалета, мы пристально посмотрели друг другу в глаза. Кристина начала бесстыдно путешествовать взглядом по моему телу, опускаясь все ниже и ниже. Я был до предела возбужден, и только мечтал о том, как войду в нее.

    Она отступила на полшага назад. Я уже почти не мог дышать, но хотел, чтобы сладкая боль продолжалась вечно. Вновь я вспомнил о тех ощущениях, которые ожидали меня, и заранее представлял, как же нам будет хорошо.

    Она заправила за ухо выбившуюся прядь, и этот, казалось бы, простой жест был преисполнен красоты я грации.

    – Повтори, – улыбнулся я.

    Она засмеялась и выполнила мою просьбу:

    – Все, что только пожелаешь. Только стой, где стоишь, и не шевелись. Не приближайся, а то мы сейчас вспыхнем. Я серьезно говорю.

    – Если так будет продолжаться, на это уйдет все то, что осталось от уик-энда,– рассмеялся я.

    – Надеюсь, так оно и случится.

    И тут до моего слуха донесся еле заметный щелчок. Уж не дверь ли нашей комнаты? Запер ли я ее, когда мы вошли? Не было ли кого-нибудь снаружи? О Господи, только не это!

    Вздрогнув и ощутив приступ самой настоящей паранойи, я осторожно подошел к двери и проверил ее. Она оказалась запертой. Я посмотрел в глазок. Никого. Не о чем было здесь беспокоиться. Мы с Кристиной находились в полной безопасности. И ничего плохого не могло с нами произойти в эту волшебную ночь.

    Но все же этот неприятный момент сильно подействовал на меня. Я почувствовал, как волосы на затылке приподнялись. Такой эффект на меня производило присутствие поблизости Сонеджи. Черт, что ему от меня надо, в конце концов?

    – Что стряслось, Алекс? – удивилась Кристина. – Почему ты меня бросил? – она дотронулась до меня, и я сразу вернулся в настоящее время. Ее пальцы показались мне нежными перышками, ласкающими кожу моих щек. – Будь со мной, Алекс.

    – Я уже здесь. Просто мне показалось, что я услышал нечто странное.

    – Догадываюсь. Но тут никого нет. Ты же сам запирал дверь. Все будет в порядке, не волнуйся.

    Я прижал Кристину к себе, и ее тело показалось мне удивительно теплым. Затем я увлек ее на кровать, перекатился наверх, удерживая вес лишь на ладонях. Потом нагнулся и поцеловал ее милое личико, шею и грудь. Я легонько оттягивал соски губами и щекотал их языком. После этого я осыпал поцелуями ее лоно, переходя к бедрам, икрам, лодыжкам и заканчивая каждым пальчиком на ногах. Будь со мной, Алекс.

    Она изогнулась на кровати, пытаясь приблизиться ко мне, и чуть не задохнулась от напряжения. Но все это время продолжала лучезарно улыбаться, прижимаясь все теснее и ритмично вздымая свое тело. Дыхание наше участилось.

    – Пожалуйста, сделай это сейчас, – ее зубы покусывали мои плечи. – Пожалуйста! Немедленно! Я хочу почувствовать тебя внутри, – она оглаживала мои бока ладонями, словно разогревая меня.

    И огонь вспыхнул. Он распространялся по всему моему телу, и я вошел в нее в первый раз. Я проникал вглубь медленно, но как мог дальше. Сердце бешено колотилось в груди, а тело утратило вес.

    Я растворялся в Кристине. Она страстно желала этого соития, и оно, наконец, свершилось. Теперь я понял, что был создан именно для того, чтобы находиться здесь, и только с этой женщиной.

    Грациозно и ловко она перевернула меня на спину и устроилась сверху, словно высокая и гордая всадница. Наши сердца бились в унисон, а тела как будто поднимала и опускала ласковая морская волна.

    Мне вдруг показалось, что я услышал собственный голос, кричавший: «Да, да, да!», и только потом до меня дошло, что в комнате раздавались оба наших крика.

    А потом Кристина произнесла нечто волшебное. Она прошептала мне на ухо:

    – Ты мой единственный.

    ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

    ПОДВАЛ ИЗ ПОДВАЛОВ

    Париж, Франция

    Доктору Абелю Санту исполнилось тридцать пять лет. Однако внешне он выглядел совсем молодым, почти юношей. Крепкого телосложения, с длинными черными волосами. Как-то раз около полуночи он возвращался от своей подруги, красавицы Регины Бекер, которую считал великолепной художницей. Он шел к себе домой темными переулками в районе шестого полицейского участка, размышляя о своих делах.

    Узкие улочки опустели. Именно это время доктор считал самым лучшим для приведения мыслей в порядок. А можно было вообще ни о чем не думать. Кроме всего прочего, у доктора сегодня случилась большая неприятность: умерла его двадцатишестилетняя пациентка. Любящий муж остался вдовцом, а две маленьких симпатичных дочки – сиротами. Однако сам доктор относился к смерти довольно спокойно. Почему уход из этого мира и воссоединение с космосом должны страшить больше, чем, скажем, появление в этом мире? А вот рождения почему-то никто не боялся.

    Доктор Сант настолько увлекся своими рассуждениями, что и не заметил, откуда на его пути возник какой-то бродяга в потрепанной одежде: серой замасленной куртке и потертых джинсах. Бродяга словно приклеился к доктору и шел так близко, что пару раз даже задел его локтем.

    – Красота, – пробормотал незнакомец.

    – Простите, я не расслышал, – вздрогнув, отреагировал Сант, возвращаясь в реальный мир.

    – Я говорю, что ночь выдалась очень красивая, а наш город как будто создан для поздних прогулок.

    – Да, наверное. Очень приятно было познакомиться, – поспешно ответил Сант, стараясь побыстрее избавиться от настырного попутчика. Доктор успел заметить, что тот говорил по-французски с легким, но все же заметным акцентом. «Англичанин, – подумал Абель. – А может быть, и американец».

    – Вам не стоило уходить из ее квартиры, – вдруг заявил бродяга. – Зря вы не остались. Настоящий джентльмен всегда ночует у дамы, если, конечно, она его не выставляет.

    Доктор почувствовал, как напряглись мышцы его шеи. Он вынул руки из карманов брюк и только сейчас осознал, как он перепугался.

    Он легонько толкнул приставшего к нему незнакомца локтем:

    – О чем вы говорите? Идите-ка лучше своей дорогой.

    – Я говорю о вас и о Регине. Регине Бекер, художнице. Ее работы хороши, но не замечательны. Боюсь, что это так.

    – Идите отсюда подальше! Убирайтесь к черту! – запаниковал Абель Сант и ускорил шаг.

    До дома оставалось пройти последний квартал. Но бродяга оказался проворным и не отставал от доктора. Он был гораздо выше и мускулистей, чем показалось Абелю вначале.

    – Вам давно следовало завести с ней детей. Таково, во всяком случае, мое мнение.

    – Пошел прочь!

    Неожиданно Сант сжал кулаки и поднял обе руки, приняв боксерскую стойку. Как это безумно! Он был готов драться, раз на то пошло. Правда, последний раз ему пришлось участвовать в уличной стычке лет двадцать назад, но он считал себя спортсменом и собирался дать достойный отпор этому нахалу.

    Бродяга размахнулся и одним ударом лишил доктора чувств. При этом все произошло так быстро, словно не составляло для незнакомца никакого труда.

    Сердце доктора бешено колотилось. Когда он пришел в себя, то понял, что левым глазом совсем ничего не видит.

    –  Ты что, ненормальный? Да ты маньяк какой-то! –заорал он на бродягу, который внезапно преобразился и даже в своих грязных лохмотьях выглядел весьма внушительно.

    – Да, ты верно догадался, – спокойно ответил он. – Разумеется, я ненормальный. Я мистер Смит,а ты – моя очередная жертва.

    Гэри Сонеджи, подобно огромной городской крысе, торопливо пробирался по подземным тоннелям, закрученным под нью-йоркской больницей Беллвью словно кишечник. Отвратительный запах разлагающейся крови и дезинфицирующих средств вызывал тошноту. Напоминания о болезнях и смерти были Сонеджи неприятны.

    Впрочем, это не имело значения. Сегодня он был на взводе. Весь наэлектризованный, он пребывал в хорошей форме и боевом настроении. Гэри сейчас являлся воплощением смерти, а она, как известно, в Нью-Йорке не отдыхает ни минуты.

    Для сегодняшнего знаменательного утра Сонеджи приоделся: белоснежные отутюженные брюки, такой же медицинский халат и белые кроссовки. Его шею украшала серебряная цепочка, на которой болталось заламинированное докторское удостоверение с фотографией.

    Гэри спешил на утренний обход в Беллвью. Какая замечательная идея!

    Последний поезд из ада. Его уже невозможно остановить, как немыслимо изменить и саму судьбу. Никто не сможет воспрепятствовать ему, так как никто не знает, куда он направляется. Только сам Сонеджи знал о месте назначения, и только лично мог вернуть поезд обратно.

    Сейчас Гэри раздумывал над тем, сколько же кусочков мозаики удалось сложить Кроссу. Как мыслитель Алекс звезд с неба не хватал, а вот как психолог и детектив обладал определенными дарованиями в некоторых областях. Может быть, Гэри вновь недооценил доктора Кросса: в прошлом такое уже происходило. Неужели его сегодня схватят? Возможно, конечно, только это практически не имеет значения. Игра может продолжаться и без Сонеджи. Вот в чем заключалась красота и гениальность его замысла.

    В подвале знаменитой манхэттенской больницы Гэри сел в лифт, из нержавеющей стали. В кабине оказалось еще двое сотрудников, и Сонеджи запаниковал, подумав, что они могут оказаться переодетыми копами.

    На первом этаже госпиталя располагалось свое полицейское отделение, и это было в порядке вещей. Надо же, вот так Беллвью! Психбольница, в которой есть собственное полицейское подразделение!

    Гэри окинул сотрудников холодным, безразличным взглядом. «Нет, это не полицейские, – подумал он. – Слишком уж у них идиотский вид». Они выглядели как положено: медленно соображающие, еле шевелящиеся санитары-тупицы.

    Один из сотрудников держал перед собой каталку, но почему-то двухколесную.Оставалось только удивляться, как пациенты госпиталя вообще умудряются выбраться отсюда невредимыми. Похоже, нью-йоркские госпиталя отбирали себе такой же персонал, что и забегаловки «Макдональдс». А может быть, и еще хуже.

    Правда, Гэри мог назвать одного пациента, которому уже точно не удастся выбраться отсюда живым. В новостях сообщили, что полиция доставила раненого Шарифа Томаса именно сюда. Что ж, Томасу придется помучиться перед тем, как он навсегда покинет сию «юдоль печали». Ему предстоит пройти через целую Вселенную страданий.

    Гэри вышел из лифта на первом этаже и облегченно перевел дух. Оба его попутчика направились по своим делам: нет, конечно, они не были полицейскими. Парочка, что надо: тупой и еще тупее.

    Повсюду вдоль стен коридора стояли трости, кресла-каталки и металлические костыли. Больничные артефакты напомнили Гэри о его собственной бренности. Весь этаж был выкрашен белой краской, за исключением дверей и радиаторов отопления, розовевших, словно старая жвачка. Впереди находилось нечто вроде кафетерия. Тускло освещенное, словно в метро, помещение. «Если вы отважитесь поесть в таком заведении, –усмехнулся про себя Сонеджи, – вам действительно самое место в больнице».

    Отходя от лифта, он уловил свое отражение, мелькнувшее на одной из металлических колонн, поддерживавших потолок. «Мастер тысячи лиц», –не без гордости подумал Гэри. Сейчас его не узнала бы даже собственная мачеха. А если бы узнала, то от крика у нее разорвались бы легкие. Уж она-то сразу бы догадалась, для чего он проделал столь длинный путь. Чтобы достать ее.

    Сонеджи шел по коридору, напевая себе под нос какую-то мелодию в стиле «рэгги»: «Я Шарифа застрелил, а в помощника промазал».

    Как всегда, никто не обращал на Гэри внимания. Он, как никто другой, вписывался в атмосферу Беллвью.

    Сонеджи обладал феноменальной памятью: представься ему такая возможность, он бы мог вспомнить все события сегодняшнего дня вплоть до мельчайших подробностей. Это же со всей справедливостью можно было отнести и к совершенным им убийствам. Гэри почти что сканировал длинные узкие коридоры с высокими потолками, словно вместо головы у него на плечах помещалась видеокамера. Его способность сосредотачиваться предоставляла ему огромное преимущество. Со сверхъестественной ясностью он анализировал все происходящее вокруг.

    Возле кафетерия охранник болтал с двумя чернокожими полицейскими. Все они здесь, на взгляд Гэри, были умственно дефективными. Просто какая-то насмешка, а не копы.

    Никакой угрозы.

    Здесь все как один таскали на головах бейсболки с самыми различными надписями. И ни один не выглядел так, будто может держать в руках мяч или биту, не говоря уже о том, чтобы причинить хоть какие-нибудь неудобства Сонеджи.

    Впереди по коридору находился сам полицейский офис, но свет там не горел. Итак, никого нет дома. Куда же, интересно, подевались больничные копы? Может быть, их не видно потому, что они устроили на него засаду где-нибудь в другом месте? Уж; не это ли первый тревожный сигнал?

    Возле следующего лифта висела табличка, предупреждавшая о том, что необходимо предъявить пропуск. У Сонеджи он был. К сегодняшнему маскараду Гэри превратился в Фрэнсиса Майкла Николо, морской флот Великобритании.

    Рядом на стене в рамочке Сонеджи увидел плакат, перечисляющий права и обязанности пациентов. И куда бы ни смотрел Гэри, повсюду за мутным плексигласом виднелись всевозможные указатели, таблички и памятки. Хуже, чем на городском шоссе: «Радиология», «Урология», «Гематология». «Я тоже болен! –так и подмывало взвыть Сонеджи. – Не меньше, чем все здесь собравшиеся. Я умираю, и никому до этого нет дела!»

    Он выбрал центральный лифт и отправился на четвертый этаж. Пока что никаких помех, никаких преград, никакой полиции. Гэри буквально изнемогал от предвкушения встречи с Шарифом Томасом, представляя, как лицо этого подонка исказится от ужаса.

    Коридор четвертого этажа поражал звенящей, какой-то подвальной тишиной. Казалось, что звукам здесь просто нет места. Все здание производило впечатление огромного бетонного монолита.

    Гэри направился по коридору в самый его конец, где, как он знал, располагалась палата Томаса Шарифа. Изолирован для большей безопасности, да? Вот она, мощь нью-йоркской полиции в действии. Шутка какая-то. Впрочем, если задуматься, все здесь какое-то несерьезное.

    Пригнув голову, Сонеджи ускорил шаг.

    Мы с Гроузом находились в палате, надеясь, что Сонеджи все-таки не выдержит и явится сюда. Мы с Кармином провели здесь уже несколько часов. Вот только как узнать, на кого будет похож Сонеджи в этот раз? Конечно, проблемы есть, но мы будем разбираться с ними по мере их поступления.

    За дверью не было слышно ни малейшего шороха, но она вдруг резко распахнулась. Сонеджи буквально ворвался в палату, сгорая от нетерпения увидеть Томаса. Но вместо этого он удивленно уставился на Гроуза и меня.

    Он выкрасил волосы в серебристо-седой цвет и зачесал их назад. Сейчас он выглядел на все шестьдесят. Лишь рост оставался прежним. Его светло-голубые глаза расширились, едва он увидел меня, и по ним-то я сразу узнал Гэри.

    Его губы скривила та самая презрительная ухмылка, которая не оставляла меня даже в ночных кошмарах. Он всегда считал себя неизмеримо выше всех остальных и был уверенв этом.

    Сонеджи произнес всего три слова:

    – Так даже лучше.

    – Стоять! Полиция Нью-Йорка! – рявкнул Гроуз обычное предупреждение.

    Гэри продолжал ухмыляться, словно подобный прием его вполне устраивал и как нельзя лучше вписывался в его планы. Такая уверенность и надменность производили невероятное впечатление.

    «На нем пуленепробиваемый жилет, –мой мозг автоматически зафиксировал некоторое утолщение верхней части тела Гэри. – Он защищен и готов к любым действиям с нашей стороны».

    В левой руке Сонеджи сжимал какой-то предмет. Войдя в палату, он несколько приподнял эту руку, но пока я не видел, что в ней находится.

    Тряхнув в нашу с Гроузом сторону чем-то напоминающим зеленую бутылочку, Сонеджи швырнул это на пол. Предмет подпрыгнул и покатился. Я понял, с чем мы имеем дело, но слишком поздно.

    – Бомба! – крикнул я Гроузу. – Ложись! Мы отскочили от кровати, подальше от страшного предмета, и загородились стульями, словно щитами. Палата озарилась ярчайшей вспышкой слепяще-белого света. Потом он померк, став желтым, а вся палата, казалось, вспыхнула огнем.

    На пару секунд я почти ослеп, а затем почувствовал ожог: ботинки и брюки на мне загорелись. Я машинально закрыл лицо ладонями.

    – О Господи! – простонал рядом Гроуз. Вдруг я услышал шипение, словно на гриле поджаривался бекон. Оставалось только молиться, что роль бекона исполняю не я. Нам с Гроузом не хватало воздуха: мы задыхались, с бульканьем втягивая в себя дым. Пламя заплясало по моей рубашке, а до слуха донесся издевательский смех Сонеджи:

    – Добро пожаловать в ад. Кросс! Гори, крошка, гори!

    Гроуз и я, сорвав с кровати одеяло и простыни, принялись сбивать огонь. Нам повезло: мы довольно быстро управились с пламенем, охватившим нашу одежду и обувь.

    – Он хотел сжечь Шарифа заживо! – проорал я Кармину. – У него эти штучки не кончились! Я успел заметить, по крайней мере, еще одну такую же бутылочку.

    Спотыкаясь и пошатываясь, мы бросились по коридору вслед за скрывшимся Сонеджи. Внизу мы встретили еще двух детективов. Они были ранены и не могли продолжать преследование. Сонеджи действовал сегодня, как настоящее привидение.

    Мы метнулись к лестнице черного хода, где наши шаги тут же отозвались гулким эхом. Глаза слезились, но все же я мог видеть, куда ступаю.

    Гроуз остановился и по рации передал информацию остальным полицейским:

    – Внимание! У подозреваемого имеется зажигательная бомба! У Сонеджи есть бомба! Будьте предельно осторожны!

    – Какого черта ему тут надо? – недоуменно бросил мне вслед встретившийся по дороге детектив. – Он что-то замышляет, чтоб его разорвало?!

    – Именно так, – выдохнул я. – Мне кажется, ему не терпится побыстрее умереть. И он хочет остаться знаменитостью. Покончить с собой при помощи взрыва. Это в его стиле. Может быть, он взорвет себя даже здесь, в Беллвью.

    Гэри Сонеджи всегда стремился привлечь к себе всеобщее внимание. Еще будучи мальчиком, он был одержим рассказами о «преступлениях века». Сейчас я уже не сомневался в том, что Сонеджи был готов умереть. Но только сделать он это должен был исключительно эффектно. С шумом, грохотом и жертвами. Даже из собственной смерти ему не терпелось устроить настоящее представление.

    Захлебываясь в кашле и хрипя, мы, наконец, добрались до дверей вестибюля. Дым раздирал горло, в остальном я чувствовал себя превосходно. Только вот пока оставалось непонятным, какие шаги нам следует предпринять.

    Ярдах в тридцати впереди я заметил какое-то хаотичное движение. Прорвавшись через взбудораженную толпу, я попытался поскорее покинуть здание. Слух о пожаре уже распространился. Входящие и выходящие посетители госпиталя всегда создавали столпотворение не хуже, чем в метро. Можете себе представить, что происходило здесь сейчас.

    Однако через некоторое время я все же оказался на крыльце больницы. На улице шел сильный дождь, и все стало серым и мрачным. Я тщетно искал взглядом Сонеджи.

    У входа под навесом, покуривая, стояла кучка врачей и посетителей. Они еще ничего не знали об экстренной ситуации, а возможно и слышали, но привычка к неожиданностям взяла свое. Мощеную дорожку, ведущую от здания больницы, переполнял поток прохожих, прикрывшихся зонтиками. Из-за этого отыскать среди них Сонеджи казалось занятием безнадежным.

    Куда он запропастился, черт подери? Куда он мог деться? От гнетущего осознания того, что я вновь его потерял, у меня опускались руки. Это становилось невыносимым.

    Под грязными вылинявшими зонтиками на Первой авеню полным ходом шла торговля съестным: хот-догами и знаменитыми нью-йоркскими пончиками.

    И никаких следов Сонеджи.

    Я почти отчаялся, но все же продолжал осматривать улицу. Мне никак нельзя было упускать его на этот раз. Никогда больше не представится такого прекрасного случая свести счеты. Внезапно в толпе образовалась брешь, и тут я заметил его.

    Есть!

    Сонеджи передвигался к северу по тротуару вместе с небольшой группой пешеходов. Я немедленно начал погоню, Гроуз не отставал от меня. Мы оба вынули пистолеты, хотя в такой толпе стрелять никто бы не рискнул. Множество женщин, детей и стариков приходили в больницу и столько же покидали ее.

    Сонеджи начал метаться то влево, то вправо, перебегая зигзагами среди горожан. Я понял, что он заметил нас и пытается скрыться.

    На этот раз ему пришлось импровизировать по ходу дела. Как я успел понять по его последним действиям, у него сильно нарушилась мыслительная способность. Он потерял былую ясность и четкость планирования своих поступков. Вот почему он готов умереть прямо сейчас. Он не может дальше так существовать. Он теряет рассудок и постепенно затухает. Сонеджи не в силах вынести этого болезненного процесса.

    Впереди шли дорожные работы, и половина улицы была занята рабочими в строительных касках. Раздраженные гудки автомобилей звучали одной сплошной сиреной.

    Внезапно я увидел, как Сонеджи неожиданно отделился от толпы. Что за чертовщина? Он бежал в направлении Первой авеню прямо по скользкой мостовой. Его заносило из стороны в сторону, но он припустил, как мне показалось, изо всех сил.

    Я наблюдал, как он подал вправо и накренился. Сделай нам одолжение! Поскользнись и грохнись прямо сейчас!Но он удержал равновесие и вскоре поравнялся с городским автобусом, притормозившим у остановки.

    Чуть было не растянувшись на тротуаре, Сонеджи изловчился и уже через секунду оказался внутри этого проклятого автобуса.

    В салоне оставалось место только для стоящих пассажиров, и мне было видно, как Гэри, отчаянно размахивая руками, что-то кричит своим новым попутчикам. «Господи, он угрожает им! –сразу же сообразил я. – Он попал в городской маршрутный автобус со своей зажигательной бомбой!»

    Детектив Гроуз стоял, слегка покачиваясь, рядом со мной. Волосы его спутались от ветра, лицо было вымазано сажей. Он размахивал обеими руками, пытаясь притормозить какую-нибудь машину. Рядом остановился полицейский седан, и мы мигом вскочили в него.

    – С тобой все в порядке? – только и успел спросить я Кармина.

    – Наверное. Надо его догнать.

    Мы поехали вслед за автобусом по Первой авеню, включив сирену и ловко лавируя между другими машинами. Один раз нам чудом удалось избежать столкновения с такси. Дорога была скользкая, и обогнать автобус оказалось не так-то просто. К тому же, этого сейчас делать было никак нельзя.

    – Ты уверен, что у него еще осталась бомба? Я кивнул:

    – И, возможно, не одна. Помнишь Безумного Бомбометальщика из Нью-Йорка? Сонеджи наверняка его боготворит. Знаменитый был тип.

    Все вокруг казалось нереальным. Дождь усилился, и крупные капли громко барабанили по крыше седана.

    – Теперь у него есть заложники, – заговорил Гроуз в рацию. – Он находится в городском автобусе, который в данный момент едет по Первой авеню. Номер М-15. Похоже, что у Сонеджи имеется бомба. Всем патрульным машинам следить за передвижением автобуса. Ни в коем случае не перехватывать его. Черт! У него там бомба!

    Я насчитал уже с полдюжины бело-голубых полицейских автомобилей, движущихся вслед за нами. М-15 послушно останавливался на красный свет светофора, но остановки теперь игнорировал и новых пассажиров не набирал. Люди, ожидающие свой автобус и оставшиеся стоять под дождем, сердито махали ему вслед и даже выкрикивали что-то не очень лестное в адрес шофера. Никто из них и предположить не мог, насколько им повезло, что двери автобуса для них на этот раз не открылись.

    – Попробуйте подъехать вплотную, – попросил я водителя. – Я хочу переговорить с ним. Если, конечно, он пойдет на это. Я не уверен, но попытаться, безусловно, следует.

    Седан принялся набирать скорость, немного виляя на скользкой мостовой. С каждой секундой мы приближались к автобусу. Мимо пронесся большой плакат, рекламирующий новую музыкальную постановку «Призрака оперы». А у нас в салоне, автобуса находился совершенно реальный призрак.Гэри Сонеджи снова занимал всеобщее внимание, снова оказался в центре главных событий дня. Он всегда стремился к этому. Сейчас он с удовольствием подчинял себе Нью-Йорк.

    Я опустил боковое стекло. Ветер с дождем тут же ударили мне в лицо, но я продолжал следить за Сонеджи в автобусе. Господи, он опять взялся за корректировку своего первоначального плана! На этот раз в руках у него оказался чей-то ребенок – грудной малыш, розово-голубой сверток, который он достаточно аккуратно удерживал под мышкой. Гэри продолжал что-то кричать пассажирам, размахивая при этом свободной рукой и описывая ей угрожающие круги.

    Я, насколько мог, высунулся из окна машины и что есть мочи заорал:

    – Гэри! Что тебе нужно?! – я пытался заглушить рев транспорта. – Это Алекс Кросс!

    Все пассажиры автобуса перепуганными глазами смотрели на меня, не в силах отвести взгляда.

    На перекрестке с 42-й улицей автобус неожиданно свернул налево!

    – Разве по маршруту так должно быть? – обернулся я к Гроузу.

    – Нет, – помотал головой Кармин. – У него теперь, как видно, свой собственный маршрут.

    – Что там впереди? Что находится дальше по 42-й? Куда его черти несут? – не унимался я. Гроуз в отчаянии взмахнул руками:

    – Таймс-сквер – район, где ютятся все отбросы общества. Но до него еще далеко. Мы проедем мимо театрального Нью-Йорка. Еще по пути встретится большой автовокзал. А сейчас приближаемся к вокзалу Гранд-централ.

    – Значит, тут и будет остановка, – уверенно произнес я. – Я ничуть в этом не сомневаюсь. Именно туда он и направляется. Это же вокзал! – еще один подвал, знаменитый тем, что тянется на несколько кварталов. Подвал из подвалов.

    Гэри Сонеджи, остановив автобус, ловко выпрыгнул на улицу и побежал дальше по 42-ой. Он мчался к вокзалу. Он был на пороге своего дома. В одной руке Сонеджи продолжал держать сверток, размахивая им настолько небрежно, словно хотел продемонстрировать нам, насколько ему безразлична жизнь малыша.

    Чтоб он провалился в ад! Сонеджи вышел на финишную прямую, и только он один знал, что все это значит.

    Я побежал следом за Сонеджи по переполненной людьми 42-й улице. Вскоре она вывела нас на еще более оживленную вокзальную площадь. Тысячи изнуренных пассажиров уже прибыли сюда, чтобы начать свой рабочий день. Они еще не подозревали, насколько сложным и неприятным он окажется.

    Гранд-централ – это тот вокзал, куда приходят поезда со всех пригородов. Кроме того, отсюда расходятся сразу три разных линии метро: Лексингтон-авеню, Таймс-сквер-Гранд-централ и Квинс. Терминал занимает территорию в три квартала между 42-й и 45-й улицами. На верхнем уровне на этом вокзале располагается сорок один путь, на нижнем – двадцать шесть, но дальше этот ярус сужается и остается место лишь для четырех веток. Отсюда идут поезда до 96-й улицы.

    Нижний ярус представляет собой, наверное, самый огромный и запутанный лабиринт во всем мире.

    Это место и стало символом подвала для Гэри.

    Я продолжал настойчиво протискиваться между торопящимися на работу служащими, приехавшими сюда из окрестностей Нью-Йорка. Мне удалось пробраться сначала в зал ожидания, затем на центральную площадку, напоминавшую огромную пещеру. Повсюду велись какие-то строительно-ремонтные работы. Со стен свисали громадные парусиновые транспаранты, рекламирующие перелеты компанией Пан-Америкэн и кроссовки «Найк». С того места, куда я попал, открывался вид сразу на несколько десятков путей.

    Через несколько секунд меня догнал детектив Гроуз. Видимо, у нас обоих бушевал адреналин в крови.

    – Он все еще держит младенца, – гневно произнес Кармин. – Его уже видели бегущим к нижнему ярусу.

    Итак, сейчас, по всей вероятности, начиналась игра в догонялки. Гэри Сонеджи торопился попасть в свой любимый подвал. Что ж, это не сулит ничего хорошего тысячам невинных людей, которые прибыли сюда сегодня по долгу службы. У Сонеджи имеется бомба, а может, и не одна.

    Я провел Гроуза вниз по лестнице под светящийся щит с рекламой: «Бар с устрицами – на этом уровне». Весь вокзал находился в состоянии реконструкции и обновления, что только добавляло беспокойства и суматохи в и без того тревожные события. Мы проталкивались вперед, упорно продвигаясь через переполненные посетителями крохотные пекарни и магазинчики, торгующие деликатесами. Да, здесь можно было неплохо наесться в ожидании поезда, да так, что тебя разорвет. Хотя сегодняшняя обстановка способствовала этому не только в том, что касалось еды… Впереди мелькнула лавка, где продавались ножевые изделия «Хоффриц». Уж не здесь ли приобрел свое кровавое оружие Сонеджи, отправляясь на вокзал Пенн Стейшн?

    Вскоре мы с Гроузом оказались на следующем уровне. Мы вошли в просторную аркаду, окруженную выходами к путям. Отсюда указатели выводили также в метро, на линию к Таймс-сквер.

    Гроуз прижал к уху рацию. Все это время он внимательно слушал доклады полицейских со всего вокзала.

    – Он проник в тоннели. Мы уже близко, – коротко сообщил мне Кармин.

    Мы побежали вниз по очередной каменной лестнице. Здесь было так жарко и душно, что мы успели покрыться потом. Все здание вокзала вибрировало. Серые каменные стены и пол сотрясались, пока мы неумолимо приближались к цели. Мне показалось, что мы находимся уже в самом аду. Оставалось только выяснить, в котором из его кругов.

    И в этот момент впереди я увидел Гэри Сонеджи. Но лишь на мгновение, и он тут же снова растворился. В руках он по-прежнему держал младенца. А может быть, это был просто пестрый розово-голубой сверток из ткани?

    И опять он возник невдалеке передо мной. Сколько же будет длиться эта гонка? Внезапно Сонеджи остановился. Он повернулся ко мне, и по его взгляду я понял, что этот человек уже ничего не боится.

    – Доктор Кросс! – крикнул Гэри. – Вы прекрасно следуете всем моим инструкциям.

    Сонеджи до сих пор придерживался своей мрачной теории: все то, что сердит и возмущает людей, приводит их в состояние безутешного горя, все то, что наносит неизлечимые душевные раны, – именно это, и только это он делал и будет делать.

    Сонеджи наблюдал, как приближается к нему Алекс Кросс. Высокий и надменный черномазый ублюдок. Ну что. Кросс, ты уже готов умереть?

    Именно сейчас, когда жизнь кажется тебе такой многообещающей. Когда детишки подрастают и начинают подавать надежды. А если учесть, что у тебя появилась такая красивая любовница…

    Да, именно это сейчас и произойдет. Ты умрешь за вес то, что сотворил со мной. И никто и ничто теперь не воспрепятствует мне.

    Алекс Кросс, не останавливаясь, с гордо поднятой головой, вышагивал по бетонной платформе. Казалось, он тоже ничего не боится. Кросс даже не шел, он шествовал.В этом заключались и его сила, и полное безрассудство.

    Сейчас Сонеджи казалось, будто он потерял вес и парит в космосе. Он чувствовал полную свободу. Ощущения были такими, словно ничто больше не могло причинить ему боли: ни физической, ни душевной. Он был тем, кем всегда мечтал стать, и мог действовать так, как ему заблагорассудится. Всю свою жизнь он сознательно шел к этой цели.

    Тем временем, Алекс Кросс подходил все ближе. Он задал вопрос Гэри, и слова пронеслись над платформой громко и отчетливо. Впрочем, у Кросса всегда были к Гэри какие-то надоедливые, бесконечные вопросы.

    – Что ты хочешь, Гэри? Какого дьявола тебе от нас нужно?

    – Заткнись! Как ты сам думаешь, что мне от тебя надо? – отозвался Сонеджи. – Мне нужен только ты! Наконец-то я поймал тебя!

    Я слышал, что ответил мне Сонеджи, хотя теперь это не имело большого значения. Все, что происходило между нами, должно было сейчас закончиться. Я шел навстречу ему. Так или иначе, это было наше последнее свидание.

    Я спустился еще на три или четыре ступени, не сводя глаз с Сонеджи. Я просто не мог отвести взгляда. Все мое существо отказывалось сдаваться.

    Мои легкие еще мучил дым, которого я успел наглотаться в больнице. Спертый, тяжелый воздух железнодорожного тоннеля мало способствовал свободному дыханию. Я закашлялся.

    Станет ли сегодняшний день последним для Сонеджи? Я почти не верил в это. И что он хотел сказать своей непонятной фразой о том, что это он поймал меня?

    – Не двигаться! Стоять! Ни шагу вперед! – истошно заорал Гэри. В руках у него был пистолет и все тот же проклятый сверток с младенцем. – Я буду приказывать, кому шевелиться, а кому замереть. Это относится и к тебе, Кросс. Поэтому замри на месте!

    Я остановился. Все вокруг замерли. На платформах, в этом кишечнике Гранд-централа, стало удивительно тихо. Рядом с Сонеджи находилось по крайней мере человек двадцать, которые могли пострадать.

    Сонеджи поднял ребенка высоко вверх, чем снова привлек всеобщее внимание. Детективы и полицейские стояли по всему тоннелю, словно парализованные. Сейчас мы оказались беспомощными перед Гэри. Невозможно было остановить его. Приходилось подчиняться его приказам.

    В это мгновение он начал раскручиваться вокруг своей оси, как злой волшебник из старой сказки. Ребенок кружился вместе с ним. Я подумал о матери этого несчастного младенца и о том, в каком состоянии она сейчас должна находиться.

    Казалось, Сонеджи впал в какой-то непонятный транс. Выглядел он абсолютно ненормальным, а может быть, в этот момент разум действительно покинул его.

    – Здесь присутствует доктор Кросс, – снова пронесся над платформой его визгливый голос. – Итак, что тебе уже стало известно? Вернее, сколько, как тебекажется, стало уже известно? Давай-ка теперь вместо тебя я сам начну задавать вопросы.

    – Не слишком много, Гэри, – ответил я, стараясь, чтобы мои слова звучали спокойно и ровно. Нельзя было подыгрывать ему. Толпа сейчас принадлежала именно Сонеджи. – Мне думается, ты по-прежнему любишь собирать большую аудиторию.

    – Пожалуй, ты снова угадал, доктор Кросс. Мне нравится благодарная публика. Я просто млею от ваших взглядов, от вашего страха и ненависти, – он продолжал поворачиваться, словно хотел, чтобы смысл его речи дошел до каждого из присутствующих. – Ведь любой из вас с удовольствием разделался бы со мной. Поэтому вы все и есть самые настоящие убийцы! – взвыл Сонеджи.

    Он завершил еще один круг, выставив пистолет и держа ребенка в левой руке. Младенец не издавал ни звука, и это тоже начинало меня беспокоить. Бомба могла находиться в кармане брюк Гэри, где угодно, и я только надеялся, что он не догадался впихнуть ее в сверток с малышом.

    – Ну что ж, ты вроде опять вернулся в подвал? Не так ли, Гэри? – выкрикнул я. Когда-то я был уверен в том, что Сонеджи – самый настоящий шизофреник. Потом я изменил свое мнение. А вот теперь я даже и не знал, что подумать.

    Свободной рукой Сонеджи указал в сторону подземных пещер и медленно двинулся в дальний конец платформы. Мы не могли остановить его.

    – Еще будучи ребенком я всегда мечтал, что буду скрываться именно этим путем. Просто сяду в большой быстрый поезд на Гранд-централ в Нью-Йорке и исчезну. Свободный и невредимый. Скроюсь от всех и каждого.

    – Значит, у тебя все получилось. Выходит, ты выиграл. И для этого ты привел нас сюда? Чтобы мы тебя схватили именно здесь? – продолжал я.

    – Со мной еще не покончено. Я пока не успел разобраться с тобой. Кросс, – с ненавистью прошипел Сонеджи.

    И снова угроза. Я почувствовал, что он начинает приходить в ярость.

    – А что со мной разбираться? – тут же парировал я. – Ты только угрожаешь, но я не вижу никаких реальных действий с твоей стороны.

    Сонеджи замер на месте. Он остановился, как вкопанный, и теперь каждый, кто присутствовал при этой нелепой сцене, наверное, считал, что все происходящее ему только снится. Я и сам с трудом верил в реальность сегодняшних событий.

    – Здесь ничто не кончается. Кросс. Я все равно приду за тобой. Даже из могилы, если понадобится. И ты не в силах остановить меня. Помни об этом! Никогда не забывай. Впрочем, ты и так не забудешь!

    Затем Сонеджи сделал то, что я никак не мог и представить. Он выбросил вперед левую руку и швырнул ребенка высоко в воздух. Стоявшие рядом люди одновременно издали испуганный возглас, наблюдая за цветастым свертком, переворачивающимся на лету.

    А через пару секунд по платформе пронесся вздох облегчения: мужчина, стоявший пятнадцатью футами ниже, с ловкостью циркача прыгнул к падающему младенцу и успел подхватить его на руки.

    И только тогдамалыш расплакался.

    – Гэри, стой! – крикнул я вслед Сонеджи, который припустился наутек.

    – Так ты готов умереть, доктор Кросс? – на бегу, задыхаясь, визжал Гэри. – Ты действительно уже готов?

    Сонеджи скрылся за серебристой металлической дверью в самом конце платформы. Он действовал достаточно быстро и всегда использовал момент неожиданности, который неизменно срабатывал в его пользу. Тут же раздалось несколько выстрелов. Гроуз послал пару пуль вслед Гэри, но мне показалось, что было уже поздно, и они не причинили ему никакого вреда.

    – Там полным-полно железнодорожных путей и тоннелей, – пояснил мне Кармин. – Мы сейчас вступим в самый настоящий лабиринт, причем темный и грязный.

    – Ну что ж, выбирать нам не приходится, – грустно усмехнулся я. – Гэри обожает такую обстановку. Надо считаться с его чувствами и последовать за ним.

    По дороге я заметил рабочего, трудившегося здесь же, на вокзале, и позаимствовал у него фонарь. После этого, не сбавляя шага, я проверил свой «Глок». У меня оставалось семнадцать патронов. «Магнум» Гроуза имел в запасе только шесть. Интересно, а сколько выстрелов нужно сделать, чтобы убить Сонеджи? И умрет ли он вообще когда-нибудь?

    – На нем этот проклятый бронежилет, – напомнил Гроуз.

    – Да, видел, – кивнул я и щелкнул предохранителем, намереваясь теперь действовать в первый же подходящий момент. – Он у нас просто примерный бойскаут – всегда готов!

    Я открыл дверь, через которую так успешно просочился неуловимый Сонеджи, и вокруг в ту же секунду стало темно, как в могиле. Я выставил «Глок» вперед и продолжал двигаться дальше. Да, это место сильно смахивало на подвал. Просто какой-то персональный ад среднего масштаба.

    – Ты готов умереть, доктор Кросс? Ты не в силах остановить меня.

    Я наклонялся и перепрыгивал через какие-то камни и железки. Мне приходилось огибать их, а свет фонаря постоянно плясал на холодных стенах. Где-то впереди начало светлеть. Видимо, там висели пыльные старые лампы, и я решил погасить фонарь, чтобы не привлекать к себе чрезмерного внимания. Легкие болели, дышать становилось все труднее. Наверное, к этому состоянию добавлялось еще и неимоверное напряжение, смешанное с клаустрофобией.

    Мне вовсе не понравилось находиться в его подвале. Вот, наверное, как чувствовал себя Гэри, когда был еще совсем ребенком. Может быть, именно это он и хотел заставить меня ощутить? Может быть, ему требовалось, чтобы я побыл в его собственной шкуре хотя бы некоторое, время?

    –  ОГосподи! – бормотал Гроуз за моей спиной. Мне подумалось, что он сейчас испытывает то же самое, что и я: страх и почти полную потерю ориентации в пространстве. Где-то в тоннеле завывал ветер. Впереди почти ничего не было видно.

    «Находясь в темноте, приходится развивать фантазию», – размышлял я, медленно продвигаясь вперед. Видимо, у Сонеджи это неплохо получалось еще в детстве. Откуда-то сзади до нашего слуха еще доносились невнятные голоса, призрачным эхом отдававшиеся от стен. Однако никто кроме меня и Гроуза не отважился преследовать проклятого убийцу в этом мрачном подземелье.

    Где-то, по другую сторону темной каменной стены, послышался визг колес электропоезда. Параллельно нашей дороге проходили рельсы метро. Чем дольше мы шли, тем невыносимей становился запах гниющего мусора.

    Мне не раз доводилось слышать, что здесь, в тоннелях, обитают бездомные. В полиции Нью-Йорка даже есть специальное подразделение, занимающееся этим народцем.

    – Что-нибудь видно? – бурчал Гроуз, и в его голосе слышались страх и сомнение. – Вам что-нибудь там видно?

    – Ничего, – шепотом отозвался я. Мне не хотелось производить никакого лишнего шума. Я со свистом набрал полную грудь воздуха, и, словно подражая мне, где-то по другую сторону стены откликнулся свисток поезда.

    Кое-где в тоннеле действительно висели старые лампы. Тогда особенно неприятно становилось смотреть под ноги, где была настоящая свалка: повсюду были разбросаны остатки еды в бумажных и пластиковых упаковках, клочья грязной истлевшей одежды. Пару раз навстречу нам попались сытые, раскормленные крысы, сновавшие под ногами и не слишком обращавшие на нас внимания.

    И тут, совсем рядом, я услышал пронзительный крик. Я застыл на месте, но тут же сообразил, что это орет мой помощник. Он с грохотом повалился на пол и затих. Я не мог понять, обо что он мог с такой силой удариться. А может быть, это его самого чем-то стукнули?

    Я резко развернулся, но поначалу ничего не увидел. Мне даже показалось, что темнота повернулась вместе со мной.

    И тут, как вспышка, невдалеке мелькнуло лицо Сонеджи: один глаз, половина рта, остальное поглотила тьма. Он ударил меня прежде, чем я успел что-либо сообразить. Гэри победно закричал, и это был какой-то нечленораздельный вопль первобытного человека.

    Удар пришелся в левый висок. Я хорошо помнил его огромную силу. В ушах тут же зазвенело, голова закружилась. Ноги мои задрожали, но все же я устоял. Сонеджи чуть было не послал меня в нокаут с первого раза. Может быть, он умышленно не стал этого делать. Мне показалось, что он намеренно тянет время, желая наказать меня по-настоящему. Настал час возмездия.

    Прошло несколько секунд, и он снова закричал. На этот раз Сонеджи подошел почти вплотную, звук раздавался в нескольких дюймах от моего лица.

    «Ударь его! – приказал я себе. – Бей немедленно, иначе у тебя не будет такой возможности!»

    Сонеджи был груб и силен, как тогда, когда мы встречались с ним последний раз. Особенно буйно он вел себя в ближнем бою. Внезапно он обхватил меня руками, и я даже уловил его смрадное дыхание. Он хотел смять меня в объятиях, переломать кости и уничтожить. Белые огоньки запрыгали у меня перед глазами, и я снова чуть не рухнул на пол.

    Когда Сонеджи завопил в третий раз, я изо всех сил боднул его головой. Это было настолько неожиданным, что он тут же ослабил хватку, и я вырвался на свободу.

    Не медля ни секунды, я с размаху ударил его и тут же услышал, как хрустнула его челюсть. Но Сонеджи оставался на ногах! Сколько же энергии требовалось, чтобы свалить этого человека?

    Он снова бросился на меня, и на этот раз получил удар слева. Я чувствовал, как крошатся кости под моим кулаком. Он взвыл, потом перешел на стон, но продолжал держаться на ногах и наступать.

    – Ты бессилен передо мной, – захрипел Гэри. – Сейчас ты умрешь. Ты не сможешь меня остановить. И никто не сможет!

    Когда он вновь двинулся на меня, я выхватил «Глок» и наставил на него.

    Убей его, стреляй, ну же!

    И я выстрелил! И хотя все произошло в долю секунды, все вокруг казалось таким, как это показывают в замедленном кино. Мне даже почудилось, будто я вижу, как пуля проникает в тело Сонеджи. Она раздробила его нижнюю челюсть и, наверное, разворотила язык и зубы.

    То, что осталось от Гэри, пыталось еще наброситься на меня, расцарапать мне лицо и горло, но я вовремя оттолкнул его.

    Убей его, стреляй еще!

    Пошатываясь, Сонеджи сделал несколько шагов вглубь тоннеля. Я не мог понять, откуда у него берутся силы. Я слишком вымотался, чтобы броситься вдогонку и уже понимал, что этого делать не стоит.

    Вскоре Сонеджи рухнул на каменный пол, как мешок с тряпьем. Когда он упал, сработал механизм бомбы, лежавшей у него в кармане. Тело Гэри вспыхнуло. Тоннель ярко осветился, по крайней мере, футов на сто в обе стороны.

    Еще несколько секунд я слышал, как отчаянно визжит Гэри. Потом он замолк и догорал уже в тишине – человеческий факел в своем подвале. В эти мгновения Гэри Сонеджи отправлялся прямиком в ад.

    Итак, развязка наступила.

    У японцев есть такое мудрое высказывание: после победы затяни ремешок шлема потуже. Я пытался никогда не забывать этого изречения.

    Я вернулся в Вашингтон во вторник и весь день провел в компании детей, Наны и кошки Рози. Утро выдалось великолепное, и я вволю повозился с Дженни и Деймоном. Настроение мое все улучшалось, и я не только не стал затягивать ремешок на шлеме, а вообще его сбросил.

    Для себя я решил, что не буду расстраиваться ни по поводу ужасной смерти Сонеджи, ни относительно его последней угрозы. В прошлом мне от него и так порядочно доставалось. Итак, Сонеджи умер и навсегда исчез из моей жизни. Я своими собственными глазами видел, как он отправился на тот свет, ко всем чертям. На этот раз я ему непосредственно в этом помогал.

    И все же в ушах в течение всего дня звенел его голос, его предупреждение и угроза, пока я был дома со своими близкими.

    Ты умрешь, и никто меня не остановит.

    Я все равно приду за тобой. Даже из могилы, если понадобится.

    Из Куантико позвонил Кайл Крейг и поздравил меня, не забыв спросить про мои дела. Кайл до сих пор не мог оставить своей тайной мечты завербовать меня на расследование дела мистера Смита. Но и на этот раз я ответил ему отказом. Я определенно не собирался больше никуда ввязываться. Мне сейчас требовалось передохнуть. Я не мог заставить себя сразу переключиться с одного чудовища на другое. Кайл снова намекнул, как было бы хорошо мне встретиться с его суперагентом Томасом Пирсом. Затем он осторожно поинтересовался, успел ли я уже прочитать факсовые сообщения относительно него. Тут я, не моргнув глазом, солгал, заявив, что на это у меня не было ни минуточки свободного времени.

    Вечером я отправился домой к Кристине, по дороге размышляя, насколько я правильно поступил, что ответил отказом на просьбу ФБР помочь им в их запутанном деле. Я не стал оставаться у Кристины на ночь из-за детей, хотя вполне мог бы себе это позволить.

    – Ты обещал, что мы всегда будем вместе, пока нам не исполнится под девяносто, – напомнила Кристина. – Ну что ж, начало, как мне кажется, неплохое, – добавила она, когда я засобирался домой.

    В среду мне надо было появиться на работе, чтобы начать закрывать дело Сонеджи. Я не испытывал особого восторга по поводу того, что наконец разделался с Гэри, но все равно был доволен, что все вполне логично завершилось – разумеется, проклятой бумажной волокиты, над которой мне предстояло еще немало потрудиться.

    Около шести вечера я уже вернулся с работы, причем в отличном настроении, готовый возиться с детьми, или заниматься боксом, или провести бурную ночь с Кристиной.

    Я подошел ко входной двери собственного дома, и тут меня ждала приятная неожиданность!

    Из гостиной на меня глядели дети и Нана. Кроме них здесь находились: Сэмпсон, несколько коллег-детективов, соседи, мои тетушки с дядюшками и всей своей детворой. Деймон и Дженни подали какой-то знак, и все завопили на разные голоса: «Вечеринка-сюрприз!», «Сюрприз, Алекс, сюрприз!»

    – А кто такой Алекс? – я сделал вид, что ничего не понимаю. – Что тут происходит? Объясните мне, пожалуйста.

    В самом углу комнаты скромно стояла Кристина и улыбалась. Мне удалось помахать ей рукой. Со всех сторон меня облепили друзья и родственники, причем каждый хотел собственноручно обнять меня, а потом похлопать по спине или плечам.

    Мне показалось, что Деймон в таком шумном обществе ведет себя слишком уж степенно, поэтому я подхватил его на руки (наверное, в следующем году мне это сделать будет уже не под силу), и мы оба, завывая какие-то военно-спортивные кличи, вереща и улюлюкая, разорались от души, чем привели в восторг всю остальную компанию.

    Конечно, не слишком благородно смерть другого человека превращать в праздник, но на этот раз можно было сделать исключение, и я подумал, что устроить вечеринку по случаю моей победы – самая подходящая мысль. Во всяком случае, мы могли позволить себе повеселиться, потому что теперь грустное и страшное время для моей семьи закончилось навсегда. Кто-то попытался натянуть между гостиной и столовой написанный корявыми буквами транспарант:

    «Мои поздравления, Алекс! Надеюсь на удачу в следующей жизни, Гэри С.»

    Сэмпсон вытащил меня на задний дворик, где, как выяснилось, в засаде меня ждала еще целая команда друзей. Сегодня Джон вырядился в мешковатые черные шорты и солдатские ботинки, не забыв, правда, нацепить свои неизменные черные очки. Кроме того, он напялил какую-то несусветную кепку. Если учесть, что в одном ухе у него сверкала серьга, то можно было с уверенностью сказать: этот детектив по расследованию убийств к попойке полностью готов. Точно так же, как и я сам.

    Детективы со всего города пришли сюда, чтобы поздравить меня от всего сердца, а потом так же от души повеселиться за мой счет, поесть и попить вволю.

    На столе рядом с домашними булочками и свежеиспеченным хлебом уже грудами лежали на блюдах сочные мясные биточки и поджаренные свиные ребрышки. Между ними выстроился впечатляющий ряд бутылочек со всевозможными соусами. Я даже прослезился, глядя на такую обо мне заботу. Не надо и говорить, сколько тут было сортов пива, эля и разных шипучих безалкогольных напитков. Кроме того, стол украшали початки кукурузы и разноцветные фруктовые салаты. Посередине стояла огромная миска с макаронами.

    Сэмпсон взял меня за руку и проорал свои поздравления так, что заглушил своим ревом не только бесчисленные веселые голоса гостей, но и магнитофон с Тони Брэкстон, которая от всей души распевала что-то мелодичное.

    – Начинается твоя вечеринка, Шоколадка. Поприветствуй своих друзей и родственников. Лично я планирую оставаться с тобой до самого последнего мгновения этого чудесного праздника.

    – Я присоединюсь к вам чуть позже, – скромно заявил я. – А у тебя прекрасные ботинки, замечательные шорты и исключительные ноги.

    – Ох, спасибо! Ну, ты неповторимый сукин сын, Алекс! Все, что ты сделал, было правильно. И пусть теперь эта задница поджаривается в аду! Жаль, что меня там с тобой рядом не было!

    Кристина так же незаметно вышла во двор и заняла местечко в углу под большим тенистым деревом. Я увидел, что она беседует с моей любимой тетушкой Тией и женой моего брата Силлой. Как это было похоже на Кристину! Она безропотно ждала того момента, когда меня более-менее оставят в покое, и вот тогда она сама подойдет и скажет все, что считает нужным.

    Я расцеловался с Тией и Силлой, а потом с удовольствием долго обнимался с Кристиной. Я держал ее в объятиях и никак не хотел разжимать руки:

    – Спасибо, что пришла, несмотря на то, что тут какая-то чертовщина творится, – тихо шепнул я ей на ухо. – Ты – мой самый главный и приятный сюрприз.

    Она поцеловала меня, и только после этого я нехотя отпустил ее. По-моему, мы так увлеклись друг другом, что совсем позабыли о том, что Деймон и Дженни еще не видели нас в таком «особенном» расположении духа. Покане видели.

    – О Господи! – пробормотал я, чувствуя себя неловко. – Ты только погляди.

    Два моих чертенка внимательно наблюдали за нами. Деймон нахально подмигнул мне, а Дженни сложила свои маленькие пальчики в знак «о’кей».

    – Да они все давно уже поняли, может быть, даже раньше, чем это осознали мы сами, – засмеялась Кристина. – Дети растут очень быстро, Алекс. Надо помнить об этом.

    – А почему вы двое еще до сих пор не в кроватях? – решил я пошутить, чтобы немного скрыть свое смущение.

    – Ты что, папочка, еще только шесть часов! – выпалила Дженни, а потом расхохоталась, потому что все гости вокруг тоже весело смеялись.

    Вечеринка получилась какая-то дикая, и все очень быстро опьянели, потому что настроение здесь царило превосходное. Наконец тяжкое бремя по имени Гэри Сонеджи свалилось с моих плеч. Я обратил внимание на то, что Нана тоже нашла себе подходящую компанию, и о чем-то увлеченно беседовала с моими друзьями из полиции.

    Проходя мимо, я уловил кусочек их разговора. Бабуля была в ударе:

    – Нет ни одной истории о том, чтобы рабство где-нибудь привело к развитию свободы, – вещала Нана притихшей аудитории, состоящей из детективов по расследованию убийств, – зато мне известно, что рогатка в конце концов подвела человечество к изобретению «узи». – Мои приятели скалились и послушно кивали, как будто еще могли понимать, о чем идет речь. Однако я сразу уловил ход мыслей Наны. Так или иначе. Бабуля отдала немало сил, чтобы научить меня мыслить логически.

    В освещенной части двора начались танцы. Причем здесь исполнялось все, от классики до хип-хопа. Даже Бабуля не удержалась и пустилась в пляс. Сэмпсон назначил себя главным по части горячих блюд и устроил на заднем дворе небольшую жаровню. Здесь, на свежем воздухе, он искусно и достаточно быстро жарил колбаски с соусом, шашлык из цыплят и традиционные свиные ребрышки. Я думаю, что еды он запас столько, что хватило бы как минимум еще на две спортивные команды.

    Меня упросили немного поиграть, и я исполнил пару мелодий, в том числе и свою любимую джазовую композицию.

    – Глупая музыка, – вмешалась Дженни, подскочив ко мне. – Но мне все равно нравится, – тут же добавила она и улыбнулась.

    Солнце село, но я успел несколько раз пригласить Кристину потанцевать. Меня по-прежнему завораживала близость тела этой женщины. Все было прекрасно, совсем как тогда, впервые, в «Радужном». Кристина на удивление быстро нашла общий язык и с моими родственниками, и с коллегами. По разговорам и тех и других я понял, что они все, как один, одобряют мой выбор.

    Мы наслаждались танцем при свете луны. Я пел вместе с пластинкой:

    – Нет, нам не выжить, нет, но если мы чуть-чуть сойдем с ума…

    – Я думаю, тот певец, которому ты помогаешь, с удовольствием взял бы тебя на подпевки, – шепнула Кристина.

    – Еще бы! – с гордостью ответил я.

    – К тому же ты действительно великолепный танцор. Я еще раз в этом убедилась.

    – Ну, для сыщика я танцую, наверное, неплохо, – скромно потупил я глаза. – Кроме того, я танцую только с тобой.

    Она засмеялась и шутливо ущипнула меня за бок:

    – Не смей меня обманывать. Я сама видела, как ты выплясывал с Джоном Сэмпсоном.

    – Да, но ты даже не ревнуй. Это было так, дешевый подхалимаж, не более.

    Кристина снова расхохоталась, и я почувствовал, как от смеха у нее дрожит живот. Это говорило о том, сколько энергии и жизненной силы заложено в этой женщине. Я тут же вспомнил и о том, как ей хотелось иметь детей. Да, она обязательно должна иметь своих собственных крошек. Я до сих пор не мог забыть ни единой минуты, проведенной вместе с ней в «Радужном» зале, и потом, в «Асторе». Мне показалось, что мы знакомы уже целую вечность. Она – твоя единственная, Алекс.

    – У меня утром летние занятия в школе, – наконец, сообщила Кристина. Было уже далеко за полночь. – Я приехала на машине. Чувствую себя прекрасно. Я жев основном пила газировку. А ты, Алекс, оставайся с друзьями.

    – Ты уверена, что это так важно?

    – Абсолютно, – она произнесла это таким тоном, что возразить было невозможно. – Со мной все в порядке, и я без труда доберусь до дома самостоятельно.

    Мы очень долго целовались, пока не почувствовали, что нам не хватает воздуха. Когда, наконец, наши губы разъединились, мы оба даже рассмеялись. Я проводил Кристину до ее машины.

    – Ну, давай я хоть до дома тебя подвезу. Я не могу тебя просто так отпустить. Я настаиваю, – начал было я обнимая ее, но Кристина снова воспротивилась.

    – Нет, если ты меня довезешь, то моя машина так и останется здесь. Пожалуйста, продолжай развлекаться с друзьями. А завтра снова увидимся, если ты этого захочешь. Мне бы очень хотелось. И никаких отговорок я не принимаю.

    Наши уста снова слились в поцелуе, а потом Кристина села в машину и умчалась в Мичелвилл.

    И в ту же минуту я уже начал тосковать по ней.

    Я все еще чувствовал тело Кристины, вдыхал аромат ее духов «Донна Каран», слышал ее мелодичный голос. Иногда наступает такое время, что вам начинает везти, словно сама Вселенная заботится о вашем персональном благополучии. Я медленно побрел назад к дому, где полным ходом продолжалась вечеринка.

    Несколько моих друзей, включая Сэмпсона, по-прежнему веселились. Сейчас они шутили по поводу того, что Сонеджи явился в ад в состоянии, называемом «похоть ангела». Так сотрудники морга называют трупы, которых доставляют с эрекцией. Всеобщий хохот еще раз доказывал, насколько хорошо чувствовали себя мои приятели.

    Мы с Сэмпсоном выпили изрядное количество пива, а потом, когда все ушли, устроились на заднем крыльце и переключились на виски.

    – Вечеринка удалась на славу, – подытожил Джон-Джон. – Даже с песнями и плясками.

    – Мне чертовски понравилось, – признался я. – И несмотря ни на что, мы с тобой прекрасно держимся на ногах. Даже в сидячем положении, – добавил я и рассмеялся. – Мне сейчас до того хорошо, что и представлять не хочется, как же хреново будет завтра поутру.

    Сэмпсон ухмыльнулся, и я заметил, что его черные очки сидят у него на носу кривовато. Он уперся локтями в колени, но, в общем, продолжал держаться молодцом.

    – Я горжусь тобой, приятель. Как и все остальные. Тебе удалось-таки скинуть тяжеленный груз со спины. Как давно я не видел тебя улыбающимся! Кстати, чем больше я наблюдаю за Кристиной Джонсон, тем больше она мне нравится. А ведь она с самого начала мне приглянулась.

    Мы сидели на ступеньках и смотрели на цветник, принадлежащий Бабуле Нане. Огромные кусты цветущих роз и садовые лилии будто тоже разглядывали остатки нашего пиршества.

    Было поздно. Вернее, уже началось завтра. А этот сад существовал еще в ту пору, когда мы с Джоном были мальчишками. Запахи цветов и свежей земли этой ночью казались вечными и добавляли оптимизма.

    – А ты помнишь наше первое лето, когда мы познакомились? – неожиданно спросил я Джона. – Ты назвал меня тупой задницей, и это меня оскорбило до мозга костей. Я ведь уже тогда был умницей.

    – Да, мы не раз с тобой ссорились именно вот тут, в саду у Бабули Наны. Помнишь, возле шиповника? Я даже и представить не мог, что ты осмелишься со мной драться. Все остальные меня побаивались. Да и до сих пор стараются мне не перечить. А ты даже в те времена был каким-то неуправляемым.

    Я улыбнулся. Сэмпсон наконец-то снял свои дурацкие очки. Меня всегда удивляли его глаза, теплые и чувствительные:

    – А я и сейчас остался таким же. Вот попробуй меня обозвать тупицей, и посмотрим, что получится.

    Сэмпсон продолжал кивать и ухмыляться. Если хорошенько задуматься, то и я тоже давно не видел его в таком хорошем расположении духа. Жизнь понемногу налаживалась. По крайней мере, сегодня мне впервые было так легко и свободно.

    – Тебе действительно нравится Кристина? Я почему-то подумал, что ты успел найти себе еще что-нибудь особенное. Ты же никогда не останавливался на достигнутом, чемпион.

    – А что, завидно? – съязвил я.

    – Конечно. Ужасно завидно. Кристина – это весь мир и еще кое-что впридачу. И я очень удивлюсь, если где-то на свете существует женщина, такая же обаятельная и привлекательная. С тобой всегда было легко и приятно иметь дело. Шоколадка. Даже в те далекие времена, когда ты был самым настоящим тупицей. Впрочем, недостатком искренних чувств ты никогда не страдал. Так это или нет, но Кристина тоже без ума от тебя. Она тебя любит почти так же, как и ты ее.

    С этими словами Сэмпсон попытался подняться с провисающих ступенек заднего крыльца, которыми я уже сколько раз обещал себе заняться.

    – Ну а теперь, если никто не возражает, я отправляюсь домой, – объявил Джон. – Вернее, в дом к Си Уокер. Эта чудная примадонна уже покинула нас, но она была очень мила со мной и оставила мне ключик от своей квартиры. Я потом утром еще вернусь и заберу свою машину. Лучше не садиться за руль, если и пешком-то не очень получается.

    – Ты прав, – кивнул я. – И огромное спасибо за вечеринку.

    Сэмпсон помахал на прощание рукой, отсалютовал, и, обходя дом, здорово въехал всем корпусом в его угол.

    Я остался на ступеньках один и с удовольствием смотрел на залитый лунным светом сад. Я сидел и улыбался, как полный дурак, каким я иногда, пусть даже весьма редко, но бываю.

    Откуда-то издалека до меня донесся голос Сэмпсона, а потом послышался его почти истерический смех:

    – Спокойной ночи, тупая задница!

    Среди ночи я неожиданно проснулся. Липкое ощущение страха не отпускало меня. Я удивился: что могло случиться, и почему мне внезапно расхотелось спать? Первым разумным ответом было следующее: у меня начался сердечный приступ прямо в собственной кровати.

    Хмель с вечеринки еще не полностью выветрился из головы, и я чувствовал себя пьяным. Сердце бешено колотилось в груди, словно было готово вырваться наружу.

    Потом мне почудилось, будто где-то-то в доме раздался глухой, едва различимый шум. Однако этот звук послышался не так уж далеко от моей спальни. Впечатление складывалось такое, будто кто-то бьет чем-то тяжелым, возможно, дубинкой, по какому-то предмету в коридоре.

    Глаза еще не привыкли к темноте, и я пока не мог различать предметы. Я замер и прислушался.

    Меня напугало то, что я никак не мог вспомнить, куда засунул «Глок», и не представлял себе, кто или что производит в моем доме такой шум.

    Сосредоточившись, насколько возможно, я продолжал прислушиваться.

    В кухне мерно урчал холодильник.

    Где-то на темной мрачной улице скрежетал сцеплением грузовик.

    Но что-то в раздавшемся звуке, том самом, стучащем, меня сильно встревожило. А был ли вообще этот звук?Может быть, это лишь симптом начинающейся мигрени?

    Прежде чем я успел сообразить, что происходит, возле моей кровати вырос неясный темный силуэт.

    Сонеджи! Он все-таки сдержал обещание и явился ко мне в дом!

    – А-а-а-а!!! – взвыл нападавший и занес надо мной нечто вроде здоровенной дубины.

    Я хотел откатиться в сторону, но тело и мозг, одурманенные выпивкой, не послушались. Уж слишком хороша была вчерашняя вечеринка, и я повеселился от всей души.

    Я ощутил сильнейший удар в плечо, после которого все тело как будто онемело. Я хотел было закричать, но голос внезапно куда-то пропал. Не то, что кричать, я не мог даже пошевелиться.

    Дубинка опустилась снова: на этот раз удар пришелся по пояснице.

    Кто-то явно старался забить меня до смерти. О Боже!Я вспомнил донесшиеся до моего слуха звуки ударов. Неужели нападавший успел побывать у Наны или в детской? Что происходит?!

    Я умудрился схватить его за руку и изо всех сил дернуть на себя. Неизвестный завопил высоким, но явно мужским голосом.

    Сонеджи? Но этого просто не может быть! Я сам видел, как он погиб на вокзале Гранд-централ!

    Что со мной происходит? Кто мог оказаться в моей спальне? Кто проник в наш дом?

    – Дженни! Деймон! – захрипел я, пытаясь призвать на помощь хоть кого-нибудь. – Нана! Нана!

    Я принялся царапать нападавшему грудь и руки, ощущая под пальцами что-то липкое. Возможно, его кровь. Сражаться приходилось только одной рукой, но и на это почти не было сил.

    – Кто ты? Что тебе нужно? Деймон! – позвал я, на этот раз уже громче.

    Неизвестный оттолкнул меня, и я свалился с кровати, тяжело ударившись лицом об пол.

    Мое тело горело. Я извивался на ковре, пытаясь приподняться.

    Бита, лом или что у него там было в руках, опускалось раз за разом, буквально раскалывая меня пополам. Боль вспыхнула еще яростнее. Топор! Это наверняка топор!

    ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

    ТОМАС ПИРС

    Мэтью Льюис, приняв ночную смену, жизнерадостно вел свой автобус по темному юго-восточному району столицы. Он привычно насвистывал какую-то веселую мелодию, ловко выруливая в узеньких переулках города.

    Уже девятнадцать лет Мэтью работал водителем автобуса, и все эти годы считал себя счастливым человеком. К тому же ему нравилось выходить в ночную смену: он обожал одиночество. Друзья Мэтью, да и его жена Альва, с которой они прожили вместе двадцать лет, были уверены в том, что Льюис – настоящий мыслитель. Кроме того, он увлекался историей, проявлял интерес к политике и даже когда-то занимался социологией. Льюис прекрасно понимал, например, в чем сейчас нуждается его родная Ямайка, и поддерживал ее интересы, как мог.

    Последние несколько месяцев Льюис слушал записи по самосовершенствованию, которые любезно предоставляла одна небольшая компания по самообучению в Вирджинии. И вот теперь, когда его автобус плавно двигался по улицам юго-восточного района в пять часов утра, Льюис внимательно прислушивался к очередной записанной на ленту лекции под названием «Добрый король, или Американские президенты после периода депрессии». Иногда Мэтью удавалось осилить две или три лекции за ночь, а бывало и так, что понравившийся материал он с удовольствием прослушивал и во второй раз.

    Внезапно краем глаза Мэтью уловил какое-то движение впереди. Он резко вывернул руль. Заскрипели шины, взвизгнули тормоза. Автобус накренился вправо и проехал через всю улицу почти перпендикулярно движению.

    Машина сердито зашипела и остановилась. Слава Богу, в это время никакого транспорта рядом не оказалось, и, насколько хватало обзора, Мэтью видел впереди только приветливые зеленые огоньки светофоров.

    Льюис распахнул дверцу и выбрался наружу. Сейчас он молил Господа о том, чтобы его автобус миновал кого-то или что-то, так неожиданно бросившееся ему под колеса.

    Однако он вовсе не был уверен в благополучном исходе и поэтому немного побаивался того, что мог обнаружить в следующую секунду. На улице было совсем тихо, и единственным звуком, доносившимся до слуха Мэтью, был монотонный голос лектора на магнитной записи. «Дико и нелепо, – пронеслось в голове водителя. – Короче, хуже не придумаешь».

    И только теперь он заметил старую негритянку, лежащую на мостовой. На ней был длинный, в синюю полоску, банный халат. Он немного распахнулся, и стала видна красная ночная рубашка. Женщина выбежала на улицу босая. У водителя тревожно забилось сердце.

    Он торопливо приблизился к женщине, желая помочь, но, увидев ее в свете уличного фонаря, сразу же понял, что сейчас его стошнит. Ночная рубашка вовсе не была красной: такой ее сделала кровь, сочащаяся из многочисленных ран. Зрелище было ужасающим. Конечно, Мэтью приходилось сталкиваться с ситуациями и похуже, но и эта была достаточно серьезной и неприятной.

    Глаза старой негритянки были открыты, она оставалась в сознании. Женщина протягивала к водителю худую руку, пытаясь что-то сказать.

    «Домашняя ссора с побоями, – подумал Льюис. – А может быть, в дом ворвался грабитель».

    – Пожалуйста, помогите нам, – прошептала Бабуля Нана. – Пожалуйста, помогите.

    На Пятой улице было перекрыто движение, и ее заблокировала полиция. Джон Сэмпсон бросил свой черный «ниссан» и бегом припустился к дому Алекса. На этой знакомой с детства улице, которую Джон считал родной, сейчас на разные голоса завывали сирены карет скорой помощи и полицейских машин.

    Сэмпсон несся так, как ему никогда не приходилось. Он пребывал в состоянии холодного ужаса. Его ноги тяжело топтали тротуар. На сердце было так тяжело, что, казалось, оно сейчас разорвется. Дыхание давалось с трудом, и Джон чувствовал, что если прямо сейчас не перейдет на шаг, его вырвет. Волнение и похмелье после вечеринки давали о себе знать. Остатки алкоголя несколько притупили чувства, но не до конца.

    Городская полиция продолжала прибывать, внося еще больше суматохи и неразберихи. Сэмпсон расшвырял соседских зевак, столпившихся возле дома. Никогда еще его презрение к «любителям поглазеть» не было столь очевидным и резко выраженным. Куда бы Джон ни взглянул, повсюду он видел плачущих людей. Многие из них были ему знакомы: соседи и друзья Алекса. Несколько раз до Сэмпсона долетало произносимое шепотом имя Кросса.

    Когда он добрался до знакомого дощатого забора, огораживающего собственность семьи Кроссов, Джон услышал такое, что его сразу вывернуло наизнанку. Поневоле ему пришлось остановиться, ухватиться за белый крашеный забор, чтобы хоть немного успокоиться и перевести дух.

    – Они все убиты! Вся семья Кроссов погибла! – вопила в толпе негритянка с испещренным оспинами лицом. Она напоминала персонаж из телесериала «Копы», и при всей трагичности ситуации в этой женщине не было и тени сочувствия.

    Джон смерил ее горящим уничтожающим взглядом, а потом вломился во двор, не обращая внимания на временные «рогатки» и желтые ленты, огораживающие место преступления.

    Двумя огромными шагами он преодолел лестницу и чуть не столкнулся у дверей с медиками, выносящими носилки из гостиной.

    Сэмпсон замер, и все внутри у него похолодело: он не мог поверить своим глазам. На носилках лежала Дженни, казавшаяся сейчас особенно маленькой и беззащитной. Он наклонился над ней, потом рухнул на колени, и крыльцо жалобно застонало от непомерной тяжести.

    Джон издал тихий стон. Он уже больше не был большим и сильным. Сердце его разрывалось, и огромный негр едва сдерживал рыдания.

    Увидев Сэмпсона, Дженни тихонько заплакала, повторяя:

    – Дядя Джон, дядя Джон…

    «Дженни жива, Дженни не умерла», – чуть не закричал он. Ему хотелось заорать во весь голос: «Заткнитесь и перестаньте распространять лживые слухи!» Джон хотел узнать о случившемся сразу все, но это, конечно, пока было невозможно.

    Он снова склонился над девочкой, своей крестницей, которую любил, словно родную дочь. Ее ночная рубашка была перепачкана кровью, медный запах которой едва не вызвал у Сэмпсона новый приступ тошноты.

    Кровь стекала и по косичкам, пропитывая вплетенные в них ленты. Джанель всегда очень гордилась своими волосами. «Господи! Как такое могло случиться? – думал Джон, вспоминая, как еще накануне Дженни весело отплясывала на вечеринке. – Это невозможно!»

    – Все будет в порядке, крошка, – прошептал Джон, с трудом выдавливая слова. Ощущение было такое, словно в горло ему напихали колючей проволоки. – Я вернусь к тебе через минуту. С тобой все в порядке, Дженни, а мне надо сбегать наверх. Я скоро вернусь, милая, очень скоро. Обещаю.

    – А что с Деймоном? А с папочкой? – застонала девочка.

    Ее глаза были переполнены ужасом, и Сэмпсону снова стало не по себе. Она же просто маленькая девочка. У кого могла подняться рука?!

    – И с ними все в порядке, малышка, – еле ворочая языком, промямлил Джон. Во рту пересохло, и слова больше напоминали хрип. Все хорошо, крошка.Теперь Сэмпсону оставалось только молиться, чтобы эти слова не оказались ложью.

    Медикам, наконец, удалось убрать Джона от носилок, и они поспешили к карете скорой помощи. Полицейские и санитарные машины продолжали прибывать к дому.

    Джону удалось пробраться в дом, который кишел патрульными полицейскими и детективами. Как только поступил первый тревожный сигнал, у дома Кросса моментально очутилась половина участка. Сэмпсону еще не доводились видеть одновременно стольких стражей порядка.

    Джон, как всегда, немного опоздал. «Лучше поздно, чем никогда», – любил повторять ему в таких случаях Кросс. Эту ночь он провел у Си Уокер, и его не сразу разыскали. К тому же Сэмпсон выключил пейджер, чтобы его как можно дольше не тревожили после бурной вечеринки.

    «Кто-то знал, что в эту ночь Алекс не будет наготове, как обычно, и утратит бдительность, – размышлял Джон, вспомнив, что он все-таки детектив по расследованию убийств. – Но кто мог знать и совершить такую ужасную вещь? «

    Что же, во имя всего святого, здесь произошло?

    Сэмпсон стрелой взлетел по узкой изогнутой лестнице на второй этаж. Ему хотелось кричать, заглушая шум в доме, эту суматоху начинающегося расследования, хотелось без конца повторять имя Алекса, увидеть, как он, невредимый, выходит из своей спальни.

    Накануне вечером Джон здорово перебрал, и теперь собственное тело напоминало ему трясущийся студень. Он ворвался в комнату Деймона и не смог сдержать громкого стона. Мальчика бережно перемещали из кровати на носилки. В эту минуту он очень походил на своего отца: вылитый маленький Алекс.

    Деймон пострадал куда серьезнее, чем Дженни. Половина его лица превратилась в кровавое месиво. Один глаз заплыл и сильно опух. По всему лицу и телу виднелись багровые и сизые кровоподтеки. Джон успел заметить несколько рваных ран.

    Гэри Сонеджи умер. Он подох на вокзале Гранд-централ. Кошмар, свершившийся в доме Алекса, не мог быть делом его рук.

    И все же он не раз обещал, что расправится с Кроссом и всей его семьей.

    Пока в голове у Сэмпсона не возникало ни одной толковой мысли. Как бы ему хотелось, чтобы случившееся оказалось просто ночным кошмаром. Но он знал, что все происходит наяву.

    Детектив Рэйким Пауэлл ухватил Джона за плечи и несколько раз с силой встряхнул.

    – С Деймоном все в порядке, Джон, – попытался успокоить он приятеля.

    – Кто-то ворвался сюда и безжалостно избил детей. Похоже, что просто кулаками. Побои, конечно, серьезные, но, скорее всего, нападавший не собирался их убивать. А может, мать его, просто струсил и не сумел довести дело до конца. Пока все только теряются в догадках. А с парнем все нормально. Эй, Джон! С тобой-то все в порядке?

    Сэмпсон оттолкнул Пауэлла и нетерпеливо спросил:

    – Что с Алексом и Наной?

    – Нане тоже здорово досталось. Ее подобрал на улице водитель автобуса и сразу же отвез в госпиталь святого Антония. Она в сознании, но все-таки надо учитывать ее возраст. Раны будут заживать медленно. А в Алекса стреляли. Прямо в спальне. Сейчас им занимаются.

    – Кто еще занимается?! – взревел Сэмпсон. Сейчас он, раньше никогда не плакавший, еле сдерживал слезы. Джон ничего не мог с собой поделать, тем более, скрыть свои чувства.

    – Господи, – покачал головой Рэйким. – Уж кого там только нет: и медики, и мы, и ФБР. Кайл Крейг приехал.

    Джон отодвинул детектива и рванулся в спальню. Все в доме вовсе не были мертвы, но в Алекса стреляли. Кто-то явился сюда, чтобы расправиться с ним. Но кто?

    Сэмпсон попытался проникнуть в комнату, но несколько незнакомых мужчин, по виду фэбээровцев, удержали его.

    Зная, что Кайл находится в спальне, Сэмпсон потребовал у агентов, чтобы они немедленно доложили о нем:

    – Передайте Крейгу, что я здесь. Скажите ему, что приехал Сэмпсон.

    Один из агентов юркнул в комнату. Оттуда через секунду появился Кайл и направился к Джону.

    – Кайл, какого черта?! – пытался начать разговор Джон. – Кайл, что случилось?

    – В него выстрелили дважды, а перед этим избили. Мне надо побеседовать с тобой, Джон. Выслушай меня. Молчи и просто слушай.Идет?

    Сэмпсон пытался овладеть своими чувствами. Пытался не показывать слез и справиться с хаосом, творящимся в голове. В узеньком коридорчике возле спальни толпились патрульные полицейские и детективы. Пара из них рыдала не таясь. Остальные кое-как держались.

    Это не может быть правдой!

    Сэмпсон отвернулся и уставился в стену, опасаясь за свой рассудок. Ему казалось, что еще чуть-чуть, и он сойдет с ума. Кайл пытался что-то втолковывать Джону, но тот был не в состоянии даже уследить за ходом мысли собеседника. Он не мог сосредоточиться на словах фэбээровца.

    Джон глубоко вздохнул, пытаясь выбраться из шокового состояния. Это был самый натуральный шок.Потом горячие слезы сами собой покатились по его щекам, но ему уже было наплевать, видит их Кайл или нет. Боль в сердце становилась непереносимой. Нервы натянулись до предела. Никогда раньше Сэмпсон не испытывал ничего подобного.

    – Послушай меня, Джон, – продолжал тормошить его Крейг, но все старания были тщетны.

    Сэмпсон ссутулился и привалился к стене. Единственное, что он смог спросить у Кайла, так это каким образом тот так быстро очутился здесь. И Кайл ему ответил, потому что у него находились ответы на любые вопросы. Правда, Джон так ничего и не понял, потому что смысл слов до него не доходил.

    Пустыми глазами Сэмпсон смотрел куда-то за плечо Крейга. Он не мог поверить своим глазам: за окном прямо на Пятую улицу садился, словно на собственную площадку, вертолет ФБР. Обстановка выглядела все более и более странной.

    Дверца винтокрылой машины распахнулась, оттуда выскочила какая-то фигура и, пригибаясь под вихрем, поднятым лопастями, побежала к дому Кросса. Джону показалось, что человек летит над колышущейся травой двора.

    Высокий стройный мужчина в черных очках с круглыми маленькими стеклами. Его длинные светлые волосы были стянуты в «хвост», и он меньше всего напоминал сотрудника ФБР.

    Что-то во всем его облике сразу и бесповоротно отличало его от остальных агентов. Он чуть ли не свирепо откидывал со своей дороги зевак, и казалось, что вновь прибывший здесь – самый главный.

    «Что происходит? – недоумевал Сэмпсон. – Это еще кто такой?»

    – Что это за тип, черт побери? – вымолвил наконец он, обращаясь к Кайлу. – Кто это, Кайл? Что это за хвостатый раздолбай?

    Меня зовут Томас Пирс, хотя в прессе меня обычно именуют «Док». Когда-то я учился на медицинском факультетеГарвардского университета. Закончив его, я ни дня не проработал в больнице и частной практикой не занимался. Сейчас я состою в подразделении ФБР, занимающемся поведенческими отклонениями. Мне исполнилось тридцать три года. Единственный раз в жизни я выглядел настоящим медиком в эпизоде телесериала «Скорая помощь».

    В то утро я в срочном порядке отправился из Куантико в Вашингтон, чтобы помочь в расследовании нападения на Алекса Кросса и его ближайших родственников. Мне очень не хотелось впутываться в это дело, по целому ряду причин. И самая главная из них та, что я уже занимался сложнейшим расследованием, которое выматывало меня до предела, требуя максимальных усилий. Я занимался делом мистера Смита.

    Инстинктивно я чувствовал, что не всем понравится мое моментальное появление на месте преступления. Наверняка, многие посчитают меня при данных обстоятельствах выскочкой, хотя это будет далеко от истины.

    Однако пока я никак не мог противиться приказам начальства. ФБР потребовало моего присутствия в Вашингтоне. Поэтому я выбросил из головы все свои протесты. Во всяком случае, постарался это сделать. Наверное, точно так же поступил бы и доктор Кросс, сложись ситуация похожим образом для него.

    Только в одном я был абсолютно уверен с момента своего появления в столице. Я выглядел не менее растерянным и потрясенным, чем те, кто собрался в тот день у дома Кросса на Пятой улице. Может быть, для некоторых из них я показался слишком злым и даже разъяренным. Да, я действительно был на взводе. В моей голове творилось черт знает что. Я боялся неизвестности и, кроме всего прочего, опасался собственного провала. В общем, мой мозг вот-вот должен был закипеть. Уж слишком много прошло дней, недель и месяцев, пока я гонялся за мистером Смитом, не имея ни минуты передышки. А теперь еще и это!

    Как-то раз мне довелось слушать выступление Кросса в Чикагском университете на семинаре по составлению психологических характеристик преступников. Он произвел на меня серьезное впечатление. Я молился о том, чтобы Кросс выжил, хотя прогнозы, передаваемые по телевидению, были малоутешительными. Ничто из того, что я до сих пор успел услышать, не оставляло места даже слабой надежде на выздоровление Алекса.

    Наверное, тяжелое состояние Кросса явилось одной из причин, по которым меня немедленно подключили к расследованию. Зверское нападение на семью Кросса будет означать сенсационные статьи в прессе и бесконечные телевизионные сообщения. А это, в свою очередь, приведет к неимоверному давлению, как на полицию, так и на ФБР. И вот меня вызвали сюда, в Вашингтон, с единственной целью: уменьшить этот прессинг.

    Я ощущал вокруг неприятную ауру, нечто вроде осадка, оставшегося после совершения неслыханного насилия, еще когда я приближался к опрятному белому дому Кросса. Несколько полицейских, повстречавшихся мне на пути, шли с заплаканными красными глазами. Другие, казалось, до сих пор находились в состоянии шока. Все это обеспокоило меня и показалось немного странным.

    Теперь я подумал о том, не умер ли Кросс, пока я совершал свое путешествие из Куантико.Незадолго до этих событий меня уже терзало какое-то нехорошее предчувствие, что в ближайшем будущем будет совершено жестокое, невероятное насилие в самом скромном и мирном доме. Теперь мне больше всего хотелось, чтобы все остальные исчезли, испарились отсюда, чтобы можно было спокойно войти в дом, проникнуться его атмосферой, не отвлекаясь ни на какие посторонние шумы.

    Ведь именно для этого меня и доставили сюда. Произвести обследование места, где семье Кросса были нанесены немыслимые увечья.Я должен был применить весь свой талант, чтобы при помощи внутреннего чутья определить, что же произошло здесь глухой ночью. И сделать это необходимо быстро и правильно.

    Краем глаза я заметил, как из дома вышел Кайл Крейг. Он, как всегда, куда-то торопился. Я вздохнул. Ну вот, кажется, начинается.

    Кайл почти бегом пересек Пятую улицу, и мы с ним обменялись рукопожатиями. В общем, мне было приятно видеть его здесь. Кайл умен и весьма организован. Кроме того, он всегда готов оказать любую поддержку тем, с кем вместе работает. Он знаменит своими быстрыми и эффектными победами.

    – Только что отправили Алекса в госпиталь, – сообщил Кайл. – Он держится молодцом.

    – А что говорят врачи? Кайл, от меня ничего не надо скрывать, – мне действительно нужна была голая правда. Я приехал сюда для того, чтобы собирать факты.

    Кайл отвел взгляд в сторону:

    – Ничего хорошего. Похоже, он не выживет. Вернее, они абсолютно в этом уверены.

    Как только мы с Кайлом направились к дому Кросса, нас тут же остановила целая армия корреспондентов. Сюда понаехало уже несколько десятков газетчиков и фотографов. Эти стервятники не давали нам пройти. Им было слишком хорошо известно, кто такой Кайл и чем он занимается. А некоторые, как я полагаю, видели мою физиономию и раньше.

    – Почему с самого начала в дело вмешалось ФБР? – проорал один из наиболее рьяных журналистов, заглушая своим громовым голосом бедлам, творящийся вокруг дома. Над нашими головами кружились два вертолета, принадлежащие телевизионным компаниям. Специалисты по новостям любят такие страшные события. Для них, чем больше крови тем лучше. – Мы уже слышали, что сегодняшняя трагедия связана с делом Сонеджи. Вы можете это подтвердить?

    – Дай-ка я сам с ними поговорю, – успел шепнуть мне на ухо Крейг.

    Но я лишь помотал головой:

    – Меня все равно в покое не оставят. Рано или поздно они выяснят, кто я такой. Лучше сейчас от них отделаться раз и навсегда.

    Кайл нахмурился, а потом согласно кивнул. Я пытался казаться спокойным. Несколько секунд я сосредотачивался, а потом смело врезался в самую гущу репортеров.

    Для начала я поднял вверх руки и принялся размахивать ими так, что многие из присутствующих сразу же притихли. Я давно заметил, что все эти деятели сферы средств массовой информации очень тонко реагируют на визуальные сигналы. Даже те, кто не имеет дела с телевидением, а только пишет. Я имею в виду тех, кого называют «акулы пера». Все они слишком много сидят у телевизоров, поэтому такие визуальные сигналы действуют на них просто потрясающе.

    – Я с удовольствием отвечу на все ваши вопросы, – добровольно отдался я на растерзание, но при этом тут же оговорившись: – Если, конечно, смогу.

    – Первый вопрос: кто вы такой? – прокричал мужчина из первых рядов. Он напоминал отшельника Томаса Харриса, а, может быть, это и был он сам, с козлиной тощей бородкой и одетый так, словно пользовался услугами магазинов Армии Спасения.

    – Ну, здесь все просто, – тут же отозвался я. – Я Томас Пирс, изучаю поведенческие отклонения преступников. Работаю в ФБР.

    Это окончательно успокоило журналистов. Даже те, кто не знал меня в лицо, определенно читали про меня в газетах. А то, что меня подключили к расследованию, уже само по себе было сенсационной новостью. Фотографы защелкали вспышками, но я отнесся к этому спокойно, так как давно успел привыкнуть к такому вниманию репортеров.

    – Жив ли Алекс Кросс? – выкрикнул кто-то из толпы журналистов. Я ожидал именно такого вопроса, хотя представители СМИ могут спросить что угодно.

    – Доктор Кросс жив. Как вы сами, наверное, заметили, я только что прибыл сюда, поэтому знаю о случившемся немного. Пока что у нас нет ни подозреваемых, ни теорий, ни малейшей ниточки. Так что и говорить о чем-либо преждевременно.

    – А как насчет дела мистера Смита? – поинтересовалась темноволосая журналистка, ведущая репортажи с мест событий, бойкая, наглая и самоуверенная, словно бурундук. – Полагаю, вы отложите его дело? По-моему, нельзя одновременно заниматься двумя столь важными расследованиями. Верно, Док? – репортерша улыбнулась. Очевидно, она была умнее, чем хотела казаться. Я подмигнул ей, закатил глаза и улыбнулся в ответ:

    – Пока что у нас нет ни подозреваемых, ни теорий, ни малейшей ниточки. Так что и говорить о чем-либо совершенно преждевременно, – повторил я слово в слово свое заявление. – А теперь мне нужно пройти в дом. Интервью закончено. Благодарю за внимание. Я надеюсь, оно было искренним в столь трагической обстановке. Алекс Кросс меня тоже восхищает.

    – Простите, я хотел бы уточнить: вы сказали «восхищает» или «восхищал»? – крикнул мне кто-то уже в спину.

    – А почему именно вас подключили к расследованию, мистер Пирс? Имеет ли случившееся отношение к мистеру Смиту?

    Услышав этот вопрос, я недоуменно приподнял брови:

    – Меня прислали сюда, потому что мне частенько просто везет. Это понятно? Может быть, удача улыбнется и на этот раз. Обещаю, что расскажу все, как только у меня появится хоть какая-то информация для вас. Если кого-нибудь интересует мое мнение, то я сомневаюсь в том, что именно мистер Смит совершил нападение на Алекса Кросса. И я сказал «восхищает». Время настоящее.

    Я утащил Кайла за собой, подхватив его под руку. Так было удобней, и я чувствовал его поддержку. Как только мы выбрались из этой толпы. Кайл усмехнулся:

    – Черт побери, у тебя все получилось великолепно. По-моему, ты сбил их с толку настолько, что они теперь вообще ничего не напишут. Взгляды у них были просто обескураженные.

    – Бешеные псы какие-то, – я пожал плечами. – У них по губам кровь размазана. По-моему, им вообще глубоко наплевать и на Кросса, и на его семью. Обрати внимание: ни единого вопроса о детях. Эдисон говорил: «О любой вещи нам не известна и миллионная доля процента!» Только представителям прессы этого не понять. Им все подавай черным по белому. А наивность и бесхитростность они ошибочно принимают за правду.

    – Ты, пожалуйста, будь поласковей с местной полицией, – тут же переориентировал меня Кайл. А может быть, просто дал дружеский совет. – Для них это не только трагедия. Кстати, вон там, у порога, стоит детектив Джон Сэмпсон. Он приятель Кросса. А если быть точнее, его ближайший друг.

    – Здорово, – пробурчал я. – Вот уж кого мне сейчас меньше всего хотелось бы тревожить.

    Я посмотрел в сторону Сэмпсона. Он выглядел так, будто находится на пределе. Еще чуть-чуть, и тут может разыграться невиданный силы ураган. Я не хотел сюда приезжать. Мне это не нужно.

    Кайл уверенно похлопал меня по плечу:

    – Ты нам просто необходим здесь. Между прочим, Сонеджи обещал, что все случится примерно так, – неожиданно добавил он. – Он предсказалэту трагедию.

    Я молча уставился на Крейга. Как всегда, сообщая какую-нибудь потрясающую новость, он сохранял невозмутимый вид, будто речь шла о сущем пустяке.

    – Что ты сказал? Повтори, пожалуйста.

    – Гэри Сонеджи предупредил Алекса, что все равно достанет его, даже после смерти. Сонеджи утверждал, что его никто не остановит. Похоже, он все-таки выполнил обещание. А ты должен мне объяснить, каким образом ему это удалось. Как Сонеджи сумел отомстить Кроссу. Вот для этогомы и пригласили тебя сюда, Томас.

    Я чувствовал, что нервы мои натянуты до предела. Мое сознание работало с такой четкостью, что я почти испытывал физическую боль от напряжения. Все же я еще не до конца верил в то, что нахожусь в Вашингтоне и уже официально числюсь участником расследования. Как Сонеджи сумел отомстить Кроссу? Ты должен мне объяснить, каким образом ему это удалось.Только и всего!

    Пресса была права в одном, дружно называя меня лучшим специалистом ФБР по составлению психологических портретов преступников. Из этого, вроде бы, следовало, что я давно уже должен был привыкнуть к самым душераздирающим картинам, предстающим на местах преступлений. Однако это не так. Словно белый шум в электронной аппаратуре, меня начинают преследовать воспоминания об Изабелле. Обо мне самом и о ней. О другом времени, других местах, другой жизни.

    У меня достаточно развито чувство интуиции. Это вовсе не что-то паранормальное, а вполне обычное явление. Просто я лучше, чем кто-либо другой, могу работать с сырой информацией и анализировать данные. Я чувствую малейшие нюансы, и эта моя способность помогала не только ФБР, но и Интерполу, и Скотланд-Ярду.

    Используемая мной методика коренным образом отличается от традиционных приемов ФБР. Руководство нашего отдела практикует формальный подход к расследованию: они не принимают во внимание предположения, теории и интуитивные умозаключения. Я же, наоборот, привык доверять предчувствиям и инстинктам. В том случае, конечно, если они подтверждаются научными фактами.

    Таким образом, я и ФБР представляем собой два противоположных полюса. Но, тем не менее, они с удовольствием прибегают к моей помощи. Так оно и будет продолжаться всегда, если, конечно, я крупно не облажаюсь. А это может произойти в любой момент. Как, например, сейчас.

    Я продолжал составлять в Куантико очередной отчет по делу «Смита», как на меня обрушилось известие о нападении на Кросса. Я только что вернулся из Лондона, где «Смит» отметился очередным дерзким убийством, и мое участие в его расследовании выразилось лишь в вялом присутствии.

    Теперь же я оказался в Вашингтоне, в самом эпицентре бушующих страстей, вызванных покушением на Кросса и его семью. Я взглянул на часы – давний подарок Изабеллы. Пожалуй, это единственная материальная ценность, которой я дорожу. Когда я входил во двор дома Кросса, стрелки показывали начало девятого. Меня одолевало странное чувство тревоги, и я пока не мог объяснить его причину.

    Я остановился около побитой и проржавевшей кареты скорой помощи. На крыше вертелся маячок, а задние двери были распахнуты. Заглянув внутрь, я увидел лежащего на носилках мальчика. Судя по всему, это был Деймон Кросс.

    Ребенок был очень сильно избит и истекал кровью, но находился в сознании и что-то тихо рассказывал медикам. Те, в свою очередь, старались быть предупредительными, ласковыми и, как могли, успокаивали его.

    – Почему он не убил детей, а предпочел искалечить их? – недоумевал Кайл, и я полностью разделял его чувство.

    – Да сердце у него не лежало к этому, – брякнул я первое, что пришло в голову. Вернее, первое, что я почувствовал. –По отношению к детям это что-то вроде символического жеста, не более.

    Потом я остановился и повернулся к Крейгу:

    – А в общем-то, я не уверен. Может, он просто испугался. Или торопился. Или боялся разбудить Кросса, – все эти мысли, словно вспышки, одна за другой, озаряли мой мозг. Я чувствовал себя так, словно только что столкнулся с нападавшим.

    Я разглядывал старый дом, принадлежащий семье Кросса.

    – Ну, хорошо, давай поднимемся в спальню, если не возражаешь. Я хочу осмотреться там, прежде чем за дело возьмутся технари. Мне необходимо посетить комнату Кросса. У меня такое чувство, что все самое серьезное происходило там. И, конечно же, ни Гэри Сонеджи, ни его призрак тут ни при чем.

    – Откуда тебе это известно? – Кайл схватил меня за руку и уставился прямо в глаза. Почему ты так уверен?

    – Сонеджи убил бы и обоих детей, и бабушку.

    Весь угол спальни Алекса Кросса был залит его кровью. Я обратил внимание, что одна из пуль, пробивших тело Алекса, прошла навылет и разбила окно за его кроватью. Стекло раскололось ровными радиальными трещинами: нападавший стрелял из положения стоя, находясь непосредственно за кроватью. Я сделал некоторые пометки в своем блокноте и набросал приблизительный чертеж спальни.

    Имелись и другие улики: возле входа в подвал обнаружили след ботинка. Полиция тем временем отрабатывала словесный портрет преступника. Кто-то видел около полуночи в негритянском районе белого мужчину. На какой-то момент я даже обрадовался, что меня вытащили из Вирджинии. Здесь была масса сырых данных, с которыми я всегда с удовольствием занимался. Смятая кровать, на которой спал Кросс. Видимо, он улегся поверх стеганого одеяла. Фотографии детей на стенах.

    Алекса Кросса уже доставили в госпиталь святого Антония, а спальня оставалась в том же виде, в каком ее покинул таинственный нападавший.

    Видимо, своим поступком он бросал нам вызов. Может, он хотел сказать этим что-то вашингтонской полиции?

    Я начал перебирать бумаги, лежащие на небольшом рабочем столе Кросса. В основном, они касались Сонеджи. Нападавший не дотрагивался до документов. По-видимому, это важная деталь.

    Над столом кто-то прилепил бумажку со строкой из стихотворения: «Богатство скрывает грехи, а бедные вечно наги».

    Рядом я увидел роман, который читал Кросс. Книга была заложена листком желтой линованной бумаги, на котором Алекс оставил заметку: «Написать автору о ее замечательном произведении!»

    Время, проведенное мною в комнате, промелькнуло, как одна секунда, хотя я успел осушить несколько чашек кофе. Мне вспомнились чьи-то слова из «Твин Пикс»: «Чашечка чудесного горячего кофе, пропади он пропадом!»

    В спальне я пробыл полтора часа, весь погрузившись в детали и подробности расследования. Картина вырисовывалась не слишком обнадеживающая, но чертовски интригующая. Все в этом деле было необычным.

    В коридоре послышались шаги, и я отвлекся. Неожиданно дверь распахнулась, да так, что ударилась о стену.

    В проем просунулась голова Крейга. Он выглядел озабоченным и был бледен, как мел. Видимо, что-то случилось.

    – Я должен срочно уехать. У Алекса остановка сердца.

    –Я поеду с тобой, – предложил я. По голосу Кайла я понял, что ему необходима компания. Мне и самому хотелось увидеть Алекса Кросса, пока он не умер, раз на то пошло. Врачи делали что могли, но тоже не питали никаких иллюзий. Да и меня терзали нехорошие предчувствия.

    По дороге в госпиталь святого Антония, я аккуратно расспрашивал Кайла о характере повреждений, полученных Алексом, и о том, какие меры принимают медики. Я также высказал свое предположение по поводу остановки сердца.

    – Скорее всего, это из-за большой потери крови. Вся спальня была залита ею: и кровать, и пол, и стены. Кстати, Сонеджи тоже был помешан на крови, верно? Это я услышал сегодня утром в Куантико перед отлетом.

    Кайл помолчал немного, а потом задал вопрос, которого я ожидал. Иногда случается так, что в разговоре я иду на шаг-другой впереди собеседника.

    – А ты жалел когда-нибудь о том, что так и не стал врачом?

    Я отрицательно помотал головой и нахмурился:

    – Никогда. Внутри меня оборвалось что-то тонкое, но очень существенное, когда умерла Изабелла. И этого уже не восстановить. По крайней мере, я так считаю. С тех пор я не верю в возможность исцеления.

    – Мне очень жаль, – буркнул Кайл.

    – А мне очень жаль твоего друга Алекса Кросса.

    Весной 1993 года я как раз закончил медицинский факультет Гарварда. Казалось, карьера понесется вверх по спирали с головокружительной быстротой. Все вокруг пророчили мне блестящее будущее. И как раз в этот момент убивают женщину, которую я любил больше жизни. Это происходит в нашей квартире в Кембридже. Изабелла Калайс была не только моей любовницей, но и лучшим другом. Она стала одной из первых жертв «мистера Смита».

    После случившегося я даже не показался в центральном госпитале Массачусетса, куда был направлен, и не стал объяснять причин своего нежелания работать. Я знал, что уже никогда не смогу работать врачом. Моя жизнь в каком-то смысле оборвалась. По крайней мере, я так считаю.

    Через год после убийства Изабеллы ФБР предложило мне должность в отделе по исследованию поведенческих отклонений. В Куантико нас называют «поведенческой группой», а некоторые балаболы-бездельники окрестили нас «группой пофигистов». Эта работа пришлась мне по душе. И когда я показал, на что способен, то попросил включить меня в расследование дела «мистера Смита». Начальство долгое время сопротивлялось, но потом уступило.

    – Может быть, ты когда-нибудь передумаешь и вернешься к карьере врача? – спросил Кайл. У меня создалось впечатление, что Крейг всегда верил в свою правоту и считал, что все вокруг разделяют его мнение и думают так же, как он: идеальная логика при минимуме эмоций.

    – Вряд ли, – парировал я, но, чтобы не затягивать спор, оговорился: – Хотя, кто знает?

    – Наверное, это произойдет после того, как ты поймаешь Смита.

    – Вероятно.

    – А тебе не кажется, что Смит мог… – начал было он, но тут же замолчал, поняв всю абсурдность готового вырваться предположения. Мистер Смит никак не мог оказаться в Вашингтоне.

    – Нет, не кажется, – уверенно произнес я. – Если бы это был он, то все были бы мертвы и разделаны на кусочки.

    Как только мы приехали в госпиталь святого Антония, я сразу оставил Кайла и принялся расхаживать по больнице, изображая из себя врача. В общем, мне понравилось бы работать здесь, и сейчас я представлял, как бы это выглядело. Я старался выяснить как можно больше подробностей о состоянии Алекса Кросса и его шансах выжить.

    Здешний медперсонал удивился моим познаниям в медицине вообще и в огнестрельных ранениях в частности. Правда, ни врачи, ни сестры не стали интересоваться источником подобного профессионализма. Все они были слишком заняты одним: спасением жизни Алекса Кросса. Многие годы он трудился в этом госпитале с благотворительной миссией, и с его потерей здесь никто не мог бы смириться просто так. Даже гардеробщики и уборщицы настолько любили и уважали его, что называли «наш брат».

    Я выяснил, что остановка сердца, в соответствии с моим предположением, действительно была вызвана потерей крови. По словам дежурного врача, остановка произошла почти сразу после поступления Кросса в госпиталь. При этом давление опасно снизилось.

    По словам персонала, был риск, что Кросс может не перенести операцию по ликвидации внутренних повреждений. С другой стороны, без такого оперативного вмешательства раненый был обречен стопроцентно. Чем больше я слушал медиков, тем сильнее убеждался в их правоте. На память пришло высказывание моей матушки: «Пусть дух его взлетит на небеса, прежде чем черт обнаружит мертвое тело».

    Кайл отыскал меня на четвертом этаже, в коридоре, где царили суматоха и полный хаос. Почти все сотрудники госпиталя лично знали Кросса. По их виду нетрудно было догадаться, что сейчас все они находятся в растерянности, сознавая свою беспомощность в сложившейся ситуации. Здесь переживали трагедию так остро, что меня закружил водоворот эмоций еще сильнее, чем в доме Алекса.

    Кайл по-прежнему был бледен, сосредоточен, и его лицо блестело от пота. Когда он смотрел вдоль коридора, в глазах его сохранялось какое-то отчужденное выражение.

    – Что удалось выяснить? – поинтересовался он. – Я-то знаю, что ты все здесь уже обнюхал.

    Кайл справедливо предположил, что я уже начал свое собственное расследование. Он знал мой стиль и мой девиз: «Никаких допущений, все ставь под сомнение».

    – Сейчас он в хирургии. Говорят, что операцию Кросс не сможет перенести, – сообщил я неприятные новости. Никаких сантиментов. Я знал, что с Кайлом сейчас можно говорить только так. – По крайней мере, таково мнение врачей. С другой стороны, что они вообще могут знать? – тут же добавил я.

    – Ты так считаешь?

    Зрачки Кайла превратились в две крохотные точки. Мне еще не приходилось видеть его в таком состоянии. Наверное, он здорово переживал. Это было настолько нехарактерно для Крейга, что я понял, как они с Кроссом близки.

    Я вздохнул и прикрыл глаза. Сейчас я размышлял о том, не сказать ли Кайлу то, что я думаю на самом деле. Наконец, я произнес:

    – Может быть, будет и лучше, если он не выживет.

    –Пойдем-ка со мной, – предложил Кайл, увлекая меня в сторону. – Я хочу тебя кое с кем познакомить. Пошли.

    Я последовал за ним на третий этаж. Пациенткой, лежащей в палате, оказалась пожилая негритянка.

    Голова ее была зафиксирована эластичными бандажами, со стороны напоминающими тюрбан. Несколько длинных седых прядей свисали на подушку. Ссадины на лице были заклеены пластырем.

    Возле кровати стояли две капельницы: для переливания крови и для антибиотиков. Кроме того, женщину подсоединили к кардиостимулятору.

    Поначалу она смотрела на нас, как на непрошеных гостей, но потом узнала Кайла:

    – Как Алекс? Только говори правду, – хрипло, но твердо потребовала негритянка. – Никто здесь не сказал мне ни слова правды. Как насчет тебя. Кайл?

    – Он сейчас в хирургии, Нана. И пока ему не сделают операцию, никто ни за что не поручится. Да и после, пожалуй, тоже.

    Глаза пожилой женщины сузились, и она печально покачала головой.

    – Я просила тебя говорить правду. По крайней мере, хоть этого я заслуживаю. Ну, а теперь скажи мне: как Алекс? Он хотя бы жив?

    Кайл шумно и печально вздохнул. Долгие годы они работали вместе с Алексом Кроссом.

    – Сейчас он в критическом состоянии, – вступил в разговор я, стараясь, чтобы мой голос прозвучал как можно спокойней, – а это означает, что…

    – Что такое «критическое», я знаю, – прервала меня негритянка. – Как-никак я преподавала в школе сорок семь лет. Английский язык, историю и даже алгебру.

    – Простите, если я обидел вас, – выждав пару секунд, я заговорил снова: – Внутренние повреждения включают в себя разрыв тканей с высокой степенью загрязнения. Самое серьезное ранение пришлось в область живота. Пуля, возможно, зацепила печень, повредив артерию. Так меня информировали. Пройдя сквозь тело, пуля застряла в задней стенке брюшины и давит на позвоночник.

    Нана скривилась, но слушала меня, не прерывая. Неожиданно я подумал, что если Алекс Кросс обладает таким же упорством и силой воли, как эта пожилая женщина, он действительно являлся выдающимся детективом.

    Я продолжал:

    – Из-за повреждения артерии произошла большая потеря крови. Содержимое желудка и кишечника также могут являться источником заражения. Существует опасность воспаления брюшной полости: перитонита или панкреатита. И то и другое может стать для Алекса фатальным. Рана от пули – травма, а воспаление – осложнение. Вторая пуля прошла через левое запястье, к счастью, не повредив кость и не задев артерии. Вот все, что нам известно на данный момент, и это чистая правда. Я замолчал. Все это время мы смотрели в глаза друг другу.

    – Спасибо, – прошептала женщина. – Я весьма признательна за то, что вы потратили столько времени на меня. Вы здешний врач? Вы говорите так, словно прекрасно разбираетесь в медицине.

    Я отрицательно помотал головой:

    – Я сотрудник ФБР. Правда, когда-то учился на врача.

    Ее глаза расширились и приобрели более живое выражение, чем когда мы вошли в палату. Стало понятно, что она обладает огромным запасом жизненных сил:

    – Алекс тоже и доктор, и детектив.

    – И я детектив.

    – А меня все зовут Бабуля Нана. Я бабушка Алекса. А вы кто?

    – Томас, – просто ответил я. – Томас Пирс.

    – Еще раз спасибо вам за правду.

    Париж, Франция

    Хотя полиция стала бы оспаривать это, но теперь было вполне очевидно, что мистер Смит полностью взял Париж под свой контроль. Он завоевал город сразу же, в один день, и только он сам знал, зачем это ему понадобилось.Новости о его зловещем присутствии в столице распространились моментально. Сначала по бульвару Сан-Мишель, а затем и по улице Вожирар. Правда, такой ход событий никак не устраивал шестое полицейское управление, считавшееся самым престижным. Именно на его территории и объявился мистер Смит.

    Соблазнительные витрины роскошных магазинов на Сан-Мишель манили одинаково и французов, и иноземных гостей. Поблизости находился Люксембургский сад. Только не здесь, не в этой обители богатства и покоя должен был действовать проклятый убийца.

    Служащие дорогих магазинов первыми оставили прилавки и все как один бросились на улицу Вожирар к дому номер 11. Им не терпелось посмотреть если не на самого Смита, то хотя бы на его «работу». А вдруг еще и удастся краем глаза взглянуть на настоящего «Чужого»?

    И посетители, и владельцы покинули модные салоны и кафетерии. Хотя многие и не смогли дойти до улицы Вожирар, они, по крайней мере, имели возможность издали любоваться на скопище бело-черных полицейских машин и даже один армейский автобус. Над местом жуткого происшествия летали голуби, которые тоже, казалось, заразились всеобщим любопытством.

    По другую сторону Сан-Мишель находилась знаменитая Сорбонна с ее зловещего вида часовней с огромными часами и большой открытой мощеной террасой. Второй автобус, набитый солдатами, припарковался на площади. Студенты и абитуриенты тоже толпились на рю Шампольон, желая поглазеть на происходящее. Улочка называлась в честь всемирно известного египтолога Жана-Франсуа Шампольона, первым проникшего в тайну египетских иероглифов. Ключ к расшифровке дало ему изучение знаменитого камня Розетты.

    Подъехавший на рю Шампольон полицейский инспектор Рене Фольк при виде столь внушительной толпы лишь грустно покачал головой. Инспектор прекрасно понимал, какие картины сможет нарисовать больное воображение обывателей, раздувающих слухи о мистере Смите. Страх перед неизвестным, а особенно ужас перед внезапной насильственной смертью обладал особой притягательной силой для собравшихся здесь. Мистер Смит завоевал всеобщее внимание тем, что его действия отличались абсолютной непредсказуемостью. Он действительно смахивал на «Чужого». Немного людей могли бы приписать сотворенное им человеческому существу.

    Инспектор принялся оглядываться с самым равнодушным видом. На углу висело электронное рекламное табло: сегодня оно превозносило услуги «Тур де Франс» и успехи какого-то нового объединения художников. «Просто безумие какое-то», – подумал Рене и цинично улыбнулся.

    Он заметил уличного художника, стоящего рядом со своими меловыми асфальтовыми шедеврами. Этому служителю искусства было наплевать на съехавшуюся со всего города полицию. То же самое относилось и к бездомной нищенке, спокойно моющей свою нехитрую посуду в общественном фонтане.

    «Мир вам обоим», – подумал инспектор. Эти двое, по его оценке, успешно прошли тест Фолька на полную нормальность, в отличие от других.

    Когда он поднялся по серой каменной лестнице к синей крашеной двери, его так и подмывало броситься к толпе зевак на улице Вожирар и заорать на них:

    «Шли бы все отсюда! Возвращайтесь к своим мелким делишкам и еще более никчемным обязанностям. Или ступайте в кино. Происходящее здесь не имеет к вам ни малейшего отношения. Смит выбирает лишь интересные и заслуживающие внимания жертвы, так что вам бояться нечего».

    Этим утром поступила информация об исчезновении одного из лучших молодых хирургов города. Если к этому причастен мистер Смит, то через пару дней медика обнаружат мертвым и расчлененным. По крайней мере, раньше все жертвы убийцы разделяли именно такую участь. Во всех действиях мистера Смита это был единственный повторяющийся раз за разом элемент: убийство и расчленение тела.

    Войдя в роскошную квартиру пропавшего хирурга, Фольк кивнул знакомым полицейским и младшему инспектору. Великолепные комнаты были обставлены антикварной мебелью, по стенам висели дорогие картины, а широкие окна выходили на Сорбонну.

    У прилежного ученика получилась плохая перемена. Да, дела у Абеля Санта складывались хуже некуда.

    – Есть что-нибудь? Следы борьбы, например? – с надеждой в голосе спросил Рене.

    – Никаких признаков. А этот богатенький словно растворился. Смит, видимо, забрал его с собой, – отозвался один из полицейских.

    – Наверное, он уволок докторишку в свою летающую тарелку, – съязвил его напарник, рыжий длинноволосый юноша в ультрамодных темных очках.

    Инспектор резко обернулся:

    – А ну, выметайтесь отсюда! Лучше составьте компанию идиотам, собравшимся на улице. И голубям. Я был бы рад, если бы «Чужой» погрузил в свою тарелку вас обоих. Жаль только, что подобные примитивы его не интересуют.

    Высказавшись и выдворив полицейских за дверь, инспектор приступил к осмотру квартиры. Рене необходимо было сосредоточиться, чтобы из всей бестолковщины извлечь хоть одно рациональное зерно. Требовалось к тому же написать раппорт о случившемся. Вся Франция, да и вся Европа с нетерпением ожидали новостей.

    Штаб-квартира ФБР в Вашингтоне расположена на Пенсильвания-авеню между 9-й и 10-й улицами. Я проторчал там с четырех до семи часов, принимая участие в бесконечном обсуждении за «круглым столом». Кроме меня и Крейга там собралось с полдюжины агентов. В конференц-зале Центра стратегических операций шла бурная дискуссия о нападении на дом Кросса.

    К семи часам выяснилось, что Алекс благополучно перенес первую операцию. Все присутствующие приободрились. Я сказал Кайлу, что хотел бы вернуться в госпиталь Святого Антония.

    – Мне надо повидаться с Кроссом, – пояснил я. – Это очень важно. Даже если он не способен разговаривать. Мне вообще наплевать, в каком он состоянии. Просто нужно его видеть.

    Через двадцать минут лифт уже поднимал меня на шестой этаж госпиталя. Здесь было гораздо тише, чем во всей остальной части здания. Этот мрачный этаж сейчас казался немного страшноватым. Особенно если учитывать все обстоятельства, которые привели меня сюда.

    Почти в самом центре полутемного коридора находилась отдельная послеоперационная палата. Я сразу понял, что опоздал: у Кросса уже находился посетитель.

    Детектив Джон Сэмпсон, как часовой, стоял у кровати своего друга. Сэмпсон – настоящий верзила. В нем не меньше шести футов и шести дюймов. Но сейчас он выглядел не лучшим образом. Казалось, еще немного – и стресс в совокупности с измождением дадут о себе знать, и этот великан рухнет, как подкошенный.

    Наконец, Джон повернул голову в мою сторону, едва заметно кивнул, и снова обратил все свое внимание на Кросса. В глазах Сэмпсона я заметил смесь грусти и гнева. Я почувствовал, что он знает о цели моего визита и уже представляет себе, чем наша встреча может закончиться.

    От тела Алекса отходило такое количество проводов и капельниц, что смотреть становилось далее неприятно. Я знал, что Кроссу лишь немногим больше сорока. Выглядел детектив гораздо моложе своего возраста и, пожалуй, это была единственная приятная новость.

    Я изучил графики и заключения врачей, прикрепленные к его кровати. У Алекса была повреждена артерия и, как следствие, он потерял много крови. Кроме того, отчет врачей гласил, что у Кросса наблюдаются также коллапс легкого, многочисленные ушибы, гематомы, разрывы тканей. Повреждение левого запястья.

    Заражение крови. Все это вместе взятое автоматически ставило его в разряд, который медики шутливо называют «подготовить к списанию».

    Алекс Кросс был в сознании, и я долго смотрел в его выразительные карие глаза. Какие тайны хранят они? Что ему известно? Видел ли он лицо нападавшего, помнит ли его? Кто сделал это с тобой? Конечно же, не Сонеджи. Кто осмелился войти в твою спальню?

    Кросс не мог разговаривать, а я ничего не мог прочесть в его глазах. Мне даже показалось, что он не узнал своего друга Сэмпсона, не говоря уже обо мне. Грустно и печально.

    В госпитале к доктору Кроссу относились с исключительным вниманием и делали все возможное для его выздоровления. Кисть была надежно «упакована» в эластичный пластический каркас, обмотана и подвешена на трапеции. Детективу выделили лучшую кровать с автоматическим изменением положения тела. Кроме того, он получал кислород через специальную трубку, надетую на штуцер в стене. Монитор постоянно показывал частоту пульса, температуру тела, кровяное давление и данные ЭКГ.

    – Почему бы вам не уйти отсюда и не дать ему возможность как следует отдохнуть, – через несколько минут подал голос Сэмпсон. – Оставьте нас обоих в покое. Вы здесь ничем ему не поможете. Пожалуйста, уходите.

    Я кивнул, все еще продолжая смотреть Кроссу в глаза. К сожалению, он тоже пока ничем не мог быть мне полезен.

    Я повернулся и вышел из палаты, оставив друзей наедине друг с другом. Теперь я размышлял над тем, суждено ли мне будет еще раз встретиться с Кроссом. Я сильно сомневался в этом, поскольку уже давно перестал верить в чудеса.

    Ночью я никак не мог выкинуть из головы мистера Смита, к которому я, правда, уже привык. А теперь там еще поселился и Кросс со своим семейством! Мне постоянно мерещились разные эпизоды моих посещений госпиталя. Я без конца вспоминал во всех подробностях и мелочах дом Алекса. Кто же так нагло мог проникнуть туда? Кого взял себе в помощники Гэри Сонеджи? Скорее всего, именно эту теорию и следовало разрабатывать дальше.

    Вспышки памяти стали смешиваться в мозгу, и это выводило меня из себя. Мне совсем не понравилось такое состояние, и я стал уже сомневаться, буду ли я способен вести два таких ответственных дела одновременно. Сколько жедля этого потребуется сил и энергии! Сейчас я чувствовал себя так, словно нахожусь на грани нервного срыва.

    Всего двадцать четыре часа отделяли меня от ада. Сутками раньше мне пришлось срочно вылететь из Лондона в Америку. Я приземлился в Национальном аэропорту столицы и сразу же отправился в Куантико. Затем меня снова вызвали в Вашингтон, где я работал почти до десяти над загадкой Кросса.

    И, чтобы уж совсем доконать мой организм, когда я, усталый и измученный доплелся до своего номера в вашингтонской гостинице «Хилтон и Тауэрс», на меня накатила бессонница. Мой мозг лихорадочно прокручивал события прошедшего дня, наотрез отказываясь отдыхать.

    Мне не понравились рабочие гипотезы, которые выдвигались на совещании в штаб-квартире тем вечером. Следователи застряли в обычной рутине. Они напоминали мне слабоумных учеников, которые в поисках ответа начинают изучать потолок класса. А вообще, эти полицейские ищейки вполне соответствуют язвительному определению здравомыслия, которое предложил Эйнштейн (я впервые услышал его, еще когда учился в Гарварде):

    «Бесконечное повторение одного и того же процесса в надежде получить другой результат».

    Я продолжал в мыслях взбегать на второй этаж дома Кросса, туда, где на Алекса было совершено нападение. Я что-то искал. Что же? Я видел стены, заляпанные кровью, занавески, простыни и ковер у кровати. Что же я упустил? Чего не заметил?

    И при этом мне никак не удавалось заснуть.

    Тогда я решил заняться работой. Она действовала на меня как успокоительное лекарство. Как противоядие. Я уже начал вести дневник записей, сделал несколько набросков места преступления. Пришлось вставать с постели и приниматься писать дальше. Мой переносной компьютер, «Пауэрбук», всегда находился поблизости, постоянно готовый к работе. Правда, самочувствие было не самым лучшим: в животе бурчало, виски ломило. Я чувствовал, что начинаю сходить с ума.

    Устроившись поудобней, я напечатал следующее:

    «Мог ли Гэри Сонеджи каким-то образом остаться в живых? Не следует ничего исключать, даже самые абсурдные предположения и теории.

    Потребовать эксгумации тела Сонеджи при крайней необходимости.

    Перечитать книгу Кросса «Явился Паук».

    Посетить Лортонскую тюрьму, где находился в заключении Сонеджи».

    Через час напряженной работы я отставил компьютер в сторону. Было два часа ночи. В голове гудело так, словно я мучился тяжелейшей простудой. Но заснуть я все равно не мог и печально подумал: мне всего тридцать три, а я уже чувствую себя дряхлым стариком.

    Перед мысленным взором снова предстала спальня Кросса. Никто даже не может себе вообразить, что это такое: жить с подобным образом в мозгу и днем, и ночью. Я увидел Алекса Кросса таким, каким застал его в госпитале. Потом мне начали вспоминаться жертвы мистера Смита, его «учебные пособия», как он сам любил шутливо называть их.

    Ужасные сцены убийств продолжали кружиться передо мной, как на сумасшедшем колесе обозрения. И все они неизменно приводили меня в одно и то же место.

    Я видел уже совсем другую спальню. Ту самую. Квартира в Кембридже, штат Массачусетс, где мы жили вместе с Изабеллой.

    Ясно и отчетливо, словно все случилось вчера, я видел, как бегу по узкому коридору в ту роковую ночь. Я помнил, как тревожно забилось сердце. Оно словно подступило к горлу, душа меня и колотясь, стараясь разорвать мое тело на части. Я не забыл ни единого своего шага, ни самой последней мелочи на своем пути в эту спальню.

    Когда я увидел Изабеллу, мне показалось, будто я сплю и вижу кошмарный сон.

    Изабелла лежала на нашей кровати, и я знал, что она мертва. Никто не смог бы выжить после того, что здесь произошло. И никто не выжил – ни она, ни я.

    Изабеллу жестоко убили, когда ей только исполнилось двадцать три года. Она ушла из жизни в самом расцвете лет. Она могла бы стать женой, матерью и антропологом, о чем всегда так мечтала. В ту минуту я не мог сдержать себя. Я наклонился и обнял то, что осталось от Изабеллы. Только то, что осталось.

    Как же можно забыть все это? Как можно заставить себя стереть из памяти ту ужасную ночь?

    Ответ достаточно прост: этого сделать нельзя.

    Я снова встал на охотничью тропу, пожалуй, самую одинокую на этой планете. Правда, после смерти Изабеллы вот уже четыре года охота на преступников более или менее поддерживает во мне интерес к жизни.

    Как только я проснулся утром, то первым делом позвонил в госпиталь Святого Антония. Алекс Кросс был жив, но теперь он находился в коме. Состояние его оценивалось как крайне тяжелое. Я подумал о том, оставался ли с ним на ночь его верный друг Сэмпсон? Наверное, да.

    Уже в девять часов я снова был в доме Кросса. Мне предстояло вновь осмотреть место преступления, на этот раз более внимательно. Сейчас каждая мелочь, каждая деталь представляла собой огромную ценность. На первой стадии расследования мне надо было хотя бы систематизировать и привести в порядок все то, что мне стало известно. Правда, пока я знал очень мало. Я невольно вспомнил девиз, который частенько повторяют в Куантико: «Все правды, полуправды и, возможно, не только это».

    Какой-то дьявольский упырь, предположительно вылезший из могилы, совершил нападение на известного полицейского и его семью у них в доме. При этом известно, что упырь предупреждал о своем возвращении доктора Кросса заранее. Он добавил, что никто и ничто не сможет остановить его или помешать тому, что должно произойти. Это была заключительная стадия его мести.

    Однако по какой-то причине нападавший не смог довести задуманное до конца. Никто из семейства Кроссов, включая самого Алекса, не был убит. Вот тут-то и заключается самая ошеломляющая и сбивающая с толку деталь мозаики. Здесь, видимо, и содержится ключ к разгадке тайны!

    Около одиннадцати утра я уже был готов обследовать подвал в доме Кроссов. Я попросил городскую полицию и сотрудников ФБР не соваться туда, пока я лично не закончу осмотр всего дома. Сбор данных и информации был для меня исключительным процессом, вмешиваться в который я не позволял никому.

    Итак, нападавший (нападавшая?) прятался в подвале, пока наверху и во дворе полным ходом шла пирушка.

    У самой двери в подвал остался отпечаток подошвы большого размера. Однако по нему трудно было что-либо сказать. Было даже похоже на то, что преступник оставил этот след умышленно.

    Одна вещь поразила меня сразу же.Гэри Сонеджи запирали в подвале, когда он был еще мальчиком. Он оставался там один и не принимал участия в жизни семьи. И в подвале он подвергался избиениям. В таком же подземелье, как и в доме Кросса.

    Преступник явно прятался в подвале. И это не могло быть простым совпадением.

    Знал ли он точные слова предупреждения Сонеджи? Эта возможность чертовски тревожила меня. Мне не хотелось останавливаться на какой-то одной теории или делать преждевременные выводы. Мне просто было необходимо собрать как можно больше информации. Возможно, здесь сказывались плоды моей учебы. Несостоявшийся медик, я все же предпочитал подходить к расследованию с точки зрения ученого.

    Сначала собери все данные. Это первое, что необходимо сделать.

    В подвале стояла полная тишина, и я мог легко сосредоточиться на обстановке. Я попытался представить себе, как нападавший проник сюда во время вечеринки и что он делал потом, когда в доме все заснули, включая самого Алекса.

    Нападавший был самым настоящим трусом.

    Он не находился в состоянии неуправляемого гнева. Его действия отличались методичностью.

    То, что произошло, никак не подходило под разряд «преступление, совершенное в состоянии аффекта».

    Преступник сначала совершил нападение на обоих детей, но не убил ни одного из них. Затем он жестоко избил бабушку Алекса, но тоже не стал доводить дело до конца, пощадив ее. Почему?Видимо, подразумевалось, что погибнуть должен был только Алекс Кросс, но и этого не произошло.

    Что же помешало злоумышленнику выполнить обещание Сонеджи? И где он находится сейчас?

    Уехал ли он из Вашингтона или, может быть, продолжает вести наблюдение за домом Кросса? Или следит за госпиталем Святого Антония, где возле палаты Алекса постоянно дежурят полицейские?

    Проходя мимо старинной угольной печи, я заметил, что ее дверца была слегка приоткрыта. Распахнув ее пошире и держа в руке носовой платок, я заглянул внутрь. Поначалу я ничего не смог рассмотреть из-за темноты, и мне пришлось воспользоваться фонариком. В печи находился пепел светло-серого цвета, словно тут недавно был сожжен какой-то предмет, скорее всего бумажный. Это могли быть газеты или, например, журнал.

    «Кому понадобилось разводить огонь в середине лета?» – недоумевал я.

    На рабочем столе неподалеку я увидел небольшой совок и с его помощью решил проверить содержимое печи.

    Я взял его в руку и провел им по колосникам.

    Что-то звякнуло. Характерный звук соприкосновения металла с металлом.

    Тогда я в набрал совок пепла, захватив вместе с ним какой-то предмет. Находка представляла собой что-то увесистое. Хотя пока я не питал никаких особых надежд. Я просто собирал данные. Сейчас мне пригодилось бы все, что угодно. Даже содержимое старой печи. Высыпав пепел на рабочий стол горкой, я аккуратно принялся исследовать его.

    Уже через пару секунд я смотрел на то, обо что звякнул мой совок. «Да! – сказал я тогда самому себе. – Ну, вот, кажется, кое-что есть. Первая улика».

    Передо мной лежал полицейский жетон Алекса Кросса, обгоревший и обугленный.

    Кому-то было необходимо, чтобы этот жетон нашелся.

    «Нападавший затеял с нами игру! –мелькнула в голове мысль. – Игру в кошки-мышки».

    Иль-де-Франс

    При обычных обстоятельствах доктор Абель Сант был спокойным и собранным человеком. В медицинских кругах его хороню знали, как образованного, весьма эрудированного и на редкость приземленного человека. К тому же он прославился своим обходительным отношением к пациентам и вообще слыл добрым малым.

    Сейчас он безуспешно пытался отвлечься и думать о чем-то другом, кроме как о собственном теле и о том, где он находится. Но врач и понятия не имел, куда его поместили, поэтому сейчас сгодилась бы любая формулировка вроде «в одном местечке во Вселенной».

    Он уже пробыл здесь несколько часов и успел вспомнить мельчайшие подробности своего приятного, почти идиллического детства в Ренне. Потом промелькнули годы учебы в Сорбонне. Он мысленно поиграл и в гольф, и в теннис, а затем заново пережил свои любовные отношения с Региной Бекер, которые продолжались вот уже семь лет. Милая, родная Регина. Доктору хотелось находиться в любом другом месте, существовать где угодно, но только не здесь. Он согласился бы отправиться в прошлое или даже перенестись в неизвестное будущее, но только не оставаться в настоящем. Ему вспомнился «Английский пациент». Причем сразу и книга, и фильм. Сейчас он был настоящим графом Олмэйзи, не так ли? Только его муки были страшнее и ужаснее обожженной плоти графа. Сант находился в плену у мистера Смита.

    Сейчас он постоянно вспоминал Регину. Только в эти минуты он осознал, как сильно любит ее, почти неистово. Какой же он был дурак, что не женился на ней! Это следовало сделать уже давно, несколько лет назад. Каким же он был все это время надменным ублюдком. Настоящим засранцем!

    Как сильно хотелось жить именно сейчас! Снова увидеть Регину, быть вместе с ней. Жизнь теперь казалась драгоценнейшим даром, особенно если принимать во внимание те нечеловеческие условия, в которых оказался несчастный Абель.

    Нет, такой ход мыслей его совершенно не устраивал. Это расслабляло, и доктор начинал впадать в уныние. Он возвращался к реальности, а этого делать было никак нельзя. Нет! Лучше мысленно путешествовать где-нибудь в другом месте. Только не быть здесь!

    Однако раздумья сами по себе вновь привели его в эту крошечную комнатку, микроскопический кубик на планете, где он находится в плену и где его никто и никогда не отыщет. Ни местная полиция, ни Интерпол, ни вся французская армия. И не помогут тут ни англичане, ни американцы, ни израильтяне.

    Доктор Сант с легкостью представил себе, какая паника, смешанная с гневом, царят сейчас в Париже, да и по всей стране. «Знаменитый врач и учитель похищен!» Что-нибудь вроде этого наверняка уже появилось на первой полосе «Монд». Или даже так: «НОВЫЙ УЖАС МИСТЕРА СМИТА В ПАРИЖЕ».

    И этот ужас происходит здесь, в неизвестном месте. Доктор был уверен, что десятки тысяч полицейских, а также солдаты, уже начали поиски. Разумеется, с каждым часом его шансы на выживание значительно уменьшаются. Это он хорошо знал, поскольку сам неоднократно читал в газетах о подобных похищениях людей мистером Смитом. Он знал, что происходит с его жертвами.

    Но почему он выбрал меня?Сант устал от своего мучительного монолога, но зловещие мысли продолжали одолевать его.

    Ему становилось невыносимо находиться в этом тесном помещении в немыслимой позе: он почти что висел тут, связанный, вверх ногами. Ни секунды больше!

    Это невозможно дольше терпеть!

    Ни секунды!

    Ни секунды!

    Он уже не может свободно дышать!

    Он умрет прямо здесь.

    Здесь, в этом проклятом кухонном лифте! Втиснутый сюда, между двумя этажами, в Богом забытом доме где-то в дебрях Иль-де-Франс, в предместьях Парижа.

    Мистер Смит затолкал его сюда, как мешок с грязным тряпьем, а потом куда-то пропал. И одному Господу известно, когда этот убийца намерен вернуться. Сан-ту казалось, что провыло уже несколько часов. Но теперь он не мог бы поручиться уже ни за что.

    Оглушительная боль накатывала волнами, а потом отступала. Болели шея, плечи и грудь. Боль оказалась невероятной. Ее просто невозможно было стерпеть. Ощущение создавалось такое, будто доктору прессами придают кубическую форму. И если он раньше никогда не страдал клаустрофобией, то она развилась в нем сейчас.

    Но и это еще было не самое худшее. Нет, совсем не это. Самое ужасное заключалось в том, что доктор знал именно то, о чем хотела бы узнать не только вся Франция, но и целый мир.

    Он видел мистера Смита и смог бы теперь узнать его из миллионов людей. Он слышал его голос. Судя по всему, мистер Смит был философом, возможно, профессором или студентом университета.

    Правда, Сант видел мистера Смита, когда висел вверх ногами, но, тем не менее, некоторое время ему пришлось разглядывать холодные глаза, нос и губы своего похитителя.

    И мистер Смит знал об этом.

    Следовательно, у доктора не оставалось ни малейшей надежды на пощаду.

    – Будь ты проклят, Смит. Чтоб ты горел в аду! Я знаю все твои грязные тайны. Теперь мне известно все. Ты действительно какой-то ненормальный пришелец! Ты не человек! Ты не можешь быть человеком!

    –Неужели ты думаешь, что мы сумеем каким-то образом выйти на эту скотину? Ты считаешь, что он настолько глуп, что все нам расскажет?

    Джон Сэмпсон задавал вопросы прямо в лоб, словно бросая мне вызов. Он вырядился во все черное и нацепил солнцезащитные очки, как будто заранее решил носить траур по своему другу. Мы оба направлялись на вертолете ФБР из Вашингтона в Принстон, штат Нью-Джерси. Некоторое время нам предстояло работать вместе.

    – Ты полагаешь, что это все-таки сделал Гэри Сонеджи? По-твоему, он новоявленный Гудини, что ли? Неужели ты веришь в то, что он остался жив? – не унимался Сэмпсон. – Что вообще, черт бы тебя подрал, ты задумал?

    – Пока сам не знаю, – вздохнул я. – Я просто собираю информацию. Это единственное, что я могу делать. Нет, я вовсе не считаю, что это дело рук Сонеджи. Он всегда работал в одиночку. Всегда.

    Я знал, что Гэри родился и вырос в Нью-Джерси и жил там до того, как стал одним из самых жестоких убийц нашего времени. И все же его участие не заканчивалось вместе с его смертью. Каким-то образом он являлся частью тайны, разгадать которую мне и предстояло.

    Записи Кросса о Сонеджи содержали огромное количество информации. Я уже успел найти много полезного и интересного для себя, хотя не одолел и одной трети всех бумаг. Я уже понял, что Кросс был прекрасным полицейским, но как психолог – просто неповторим. Его гипотезы и предположения казались не только умными и преисполненными воображения, они зачастую соответствовали истине. А в этом содержится большое отличие, хотя многие этого не понимают. Особенно те, кто требует моментальных результатов.

    Я оторвал взгляд от записей.

    – Мне раньше в какой-то степени везло, когда я занимался сложными убийцами. Практически со всеми, если не считать одного, самого главного, которого мне больше всего хочется поймать, – признался я Сэмпсону.

    Он кивнул, но продолжал пристально смотреть мне в глаза.

    – Похоже, этот мистер Смит стал в последнее время подобием культового героя. Особенно в Европе. Я имею в виду Англию, Францию и Германию.

    Я ничуть не удивился тому, как хорошо был проинформирован Сэмпсон относительно текущих дел. Все газеты, включая и солидные издания, сделали из мистера Смита настоящую звезду. При этом некоторым бульварным газетенкам удавалось выдумывать действительно душераздирающие истории, которые потом пересказывались вполголоса среди обывателей. Особенно тщательно пережевывалась теория о том, что мистер Смит является пришельцем из космоса. Даже «Нью-Йорк Таймс» и лондонская «Таймс» не побрезговали этой сказкой и заявили, что кое-кто в полицейских верхах не исключает версии о внеземном происхождении мистера Смита. Этот экземпляр якобы проник на нашу планету, чтобы изучать на ней жизнь. Для этого он отбирает образцы и препарирует их.

    – Смит стал зловещим инопланетянином. Во всяком случае, любителям «Секретных материалов» теперь есть над чем поразмыслить между сериями. Но кто знает, вдруг он действительно какой-то пришелец? И если не с другой планеты, то, может быть, из параллельного мира? Дело в том, что у него на самом деле нет ничего общего с нормальными людьми. За это я могу поручиться. Я лично присутствовал на всех местах убийств, к которым он приложил руку.

    – Почему вы так считаете? – глаза Сэмпсона сузились. – Вы думаете, что ваш серийный убийца умнее и хитрее нашего?

    – Ничего подобного я не говорил. Гэри Сонеджи обладал исключительным умом, но он, тем не менее, совершал ошибки. А мистер Смит пока действует безукоризненно.

    – И поэтому вы считаете, что вам удастся разгадать тайну Сонеджи? Именно из-за того, что он, хоть и редко, но ошибался?

    – Я не собираюсь ничего предсказывать и загадывать, – начал, наконец, сердиться я. – И вам, Сэмпсон, это хорошо известно.

    – А как вы считаете, Гэри Сонеджи совершил какую-нибудь ошибку в доме Алекса Кросса? – неожиданно выпалил Джон, продолжая сверлить меня взглядом.

    Вертолет начал снижаться в окрестностях Принстона. Тоненькая змейка шоссе протянулась рядом с летным полем. Люди высовывались из автомобилей, чтобы посмотреть на вертолет. В общем, можно было предположить, что вся долгая и загадочная история Гэри Сонеджи начиналась именно здесь. Дом, где он воспитывался, находился в шести милях отсюда. Вот там и располагалась берлога зверя.

    – Вы уверены в том, что Сонеджи нет в живых? – не отступал Сэмпсон. – Вы можете ручаться за это?

    – Нет, – не выдержал я. – Я вообще ни в чем не могу быть уверен на сто процентов.

    Ничему не доверяй, не делай никаких предположений, все ставь под сомнение.И собирай информацию.

    Как только мы приземлились на небольшом частном аэродроме, я сразу же почувствовал, как волосы у меня на затылке встали дыбом. Что-то моментально насторожило меня. Так что же это?

    За серыми лентами взлетно-посадочных полос простирались акры сосновых лесов и холмов. Красота сельского пейзажа, невероятное великолепие зеленых оттенков напомнило мне высказывание Сезанна: «Когда цвет насыщен, форма становится идеальной». После того, как я это услышал, я стал смотреть на мир по-иному.

    «Гэри Сонеджи воспитывался здесь, – размышлял я. – Возможно ли, что он каким-то чудом все же уцелел? Нет, в это не верилось. И все-таки, должна тут иметься какая-то связь с этим местом».

    В Нью-Джерси нас встретили два агента, предоставившие в наше пользование голубой седан-линкольн. Сэмпсон и я выехали из Принстона в Роки Хилл, а оттуда направились в Ламбертвилл, чтобы повидаться с дедом Сонеджи. Я знал о том, что за неделю до этого Кросс с Сэмпсоном уже побывали здесь. И все же у меня оставались собственные теории и предположения, которые хотелось проверить непосредственно на месте.

    Кроме того, мне необходимо было проникнуться атмосферой, в которой рос и воспитывался Гэри. Надо было понять, отчего и как возникло и окрепло его безумие. А больше всего я рассчитывал на беседу с человеком, которого не допрашивали ни Кросс, ни Сэмпсон. Эта совершенно новая в расследовании личность могла прояснить очень многое.

    Не делай никаких предположений, все ставь под сомнение… и всех.

    Дедушка Гэри, семидесятипятилетний Уолтер Мэрфи, уже поджидал нас на длинной выбеленной известью веранде. Он не стал приглашать нас в дом.

    Отсюда открывалась чудесная панорама всей фермы. Повсюду пестрели цветы, росли густые кусты ежевики. Ближайший сарай весь покрылся сумахом и ядовитым плющом. Я догадался, что дед, видимо, обожал зелень, раз позволил ей расти так буйно.

    Я чувствовал Гэри Сонеджи здесь, на ферме. Я ощущал его присутствие каждую секунду.

    Если верить словам Уолтера, он и предположить никогда не мог, что Гэри способен на убийство. Даже намека на жестокость дед не подмечал в поведении внука.

    – Иногда я так устаю, что мне кажется, я готов смириться с тем, что произошло, но бывают времена, когда я снова не могу в это поверить. И опять все кажется таким непостижимым… – делился старик своими ощущениями, а легкий дневной ветерок развевал его длинные седые волосы.

    – Вы не отдалялись от него, когда внук начал взрослеть? – как бы между прочим поинтересовался я. Я изучал этого весьма приметного старца. Он был рослым, крепкого телосложения, а руки и ноги выглядели так, словно он мог и сейчас врукопашную справиться с любым.

    – Я много и подолгу разговаривал с Гэри. И когда он был ребенком, и уже потом, когда он якобы похитил двух детей в Вашингтоне. Якобы.

    – И для вас все случившееся оказалось новостью? Вы были удивлены? – не сдавался я.

    Впервые за все время нашей встречи Уолтер посмотрел мне прямо в глаза. Я понимал, что у него внутри сейчас все кипит от негодования. Он возмущен моей речью, моей иронией. Но насколько я сумел рассердить его? И оставалось неизвестным, вспыльчив ли этот старикан.

    Я весь подался вперед, готовый выслушать его. Сейчас я следил за малейшими движениями его рук, за мимикой лица. Собирай данные, накапливай информацию!

    – Гэри всегда хотелось быть таким же, как и остальные. А кому не хочется? – вдруг выпалил дедуля. – А мне он полностью доверял, потому что знал: я люблю его и принимаю таким, какой он есть.

    – А что же такого особенного было в Гэри, что необходимо принимать отдельно, да еще ставить на этом ударение?

    Старик перевел взгляд на мирные сосновые леса, со всех сторон окружающие его ферму. И в их чаще я снова как будто почувствовал присутствие Сонеджи.Словно он сейчас наблюдал за нами, прячась за могучим стволом векового дерева.

    – Должен признать, что иногда он казался мне каким-то враждебно настроенным. У него был острый язычок, с этим тоже нельзя не согласиться. И он зачастую вел себя уже совсем не так, как все остальные. Он считал себя лучше многих, и трепал кое-кому перышки.

    Я наседал на Мэрфи, не давая ему времени осмыслить свои ответы:

    – Но с вами он так не поступал? Ваши «перышки», я надеюсь, остались целы и невредимы?

    Голубые глаза деда вернулись из путешествия по лесу:

    – Нет, мы понимали друг друга и никогда не ссорились. Это было так, и пусть самые знаменитые психиатры убеждают меня в том, что Гэри не был способен на любовь и другие теплые чувства. Я никогда не становился мишенью его нападок.

    Это было замечательное откровение, но я подспудно понимал, что старик врет. Я посмотрел на Сэмпсона, и в его взгляде уловил нечто новое. По-моему, он начинал менять свое мнение обо мне в лучшую сторону.

    – Скажите, а когда он взрывался по отношению к другим людям, он заранее продумывал свои действия, или все получалось как бы спонтанно? – продолжал я допрашивать Уолтера.

    – Я надеюсь, вам, как и всем остальным, известно, что Гэри сжег заживо свою мачеху и отца, когда те находились в доме. И заодно сводных брата с сестрой. Он обеспечил себе алиби, поскольку в тот день должен был находиться в школе. А там, в Педди, он был на хорошем счету, имел друзей и пользовался уважением учителей.

    – Вы когда-нибудь встречались с его приятелями из Педди? – нарастающая скорость моих многочисленных вопросов заставляла старика чувствовать себя неловко. Интересно, насколько он взрывоопасен по сравнению со своим внучком?

    В глазах Мэрфи вспыхнули огоньки. Старик разозлился. Может быть, сейчас перед нами все жепоявится настоящий Уолтер Мэрфи?

    – Нет, он никогда не приводил сюда школьных товарищей. Я полагаю, вы считаете, что у него и не было никаких друзей в школе, просто ему хотелось казаться нормальным. Никудышные вы ученые! Кстати, вы ведь, наверное, психологи? Я правильно понял вашу игру?

    – А поезда? – внезапно спросил я.

    Мне хотелось посмотреть на реакцию старика. Это было очень важно. Наступал момент истины. Как он сейчас поведет себя?

    Ну, давай же, старина! Поезда!

    Он снова уставился куда-то в лес, спокойный и невозмутимый.

    – М-м-м… Я уж и забыл давно про это. У сына Фионы, у ее родного сына была очень дорогая сборная железная дорога. Гэри запрещалось не только играть в нее, но и даже находиться в одной комнате с игрушкой. И вот когда Гэри исполнилось то ли десять, то ли одиннадцать лет, железная дорога внезапно исчезла. Со всеми паровозиками и вагончиками. Просто растворилась.

    – Куда же она подевалась? Уолтер Мэрфи почти улыбался:

    – Все подозревали в этом Гэри. Думали, что он нарочно сломал ее и выбросил или куда-то схоронил. Целое лето его пытали, выспрашивали, куда он ее спрятал, наказывали, угрожали, да только все без толку.

    – Это была его тайна, его власть над ними, – подытожил я, как «никчемный» ученый.

    Меня начинали одолевать нехорошие предчувствия, связанные как с Сонеджи, так и с его дедушкой. Стараясь узнать о Гэри поподробнее, я тем самым приближался к неизвестному, совершившему нападение на дом Кросса в Вашингтоне. В Куантико разрабатывалась теория подражателя Гэри. Мне нравилась другая: с соучастником и напарником. Только мешал один факт: у Сонеджи таковых никогда не было.

    Кто же заполз в дом Кросса? И как ему это удалось?

    – По дороге сюда я читал записи доктора Кросса о вашем внуке, – сообщил я дедушке. – Гэри мучил один и тот же повторяющийся страшный сон. В нем все происходило на вашей ферме. Вы слышали об этом? Об этих ночных кошмарах Гэри?

    Уолтер Мэрфи отрицательно помотал головой, но при этом глаза его сверкнули так, что я понял: этот старик что-то скрывает.

    – Я хотел бы попросить вашего разрешения произвести здесь кое-какие раскопки, – наконец, решился я. – Мне понадобятся две лопаты или кирки, нам все равно.

    – А если я скажу «нет»? – неожиданно повысил голос Мэрфи. Впервые за все время он отказался сотрудничать с нами.

    И тогда до меня дошло: до этого момента Уолтер просто играл с нами. Он был прекрасным актером, таким же, как внук. Вот почему они понимали друг друга с полуслова. Сейчас старик начинает разглядывать знакомый до боли лес, а в это время сосредотачивается, успокаивается и готовит следующую реплику. Этот дед – настоящий актер! Ну, может, немного похуже Гэри.

    – В таком случае мы достанем ордер на обыск, – я равнодушно пожал плечами. – Можете не сомневаться. В любом случае мы поступим так, как считаем необходимым.

    –Что все это значит, черт побери? – изумился Сэмпсон, когда мы с ним неспешной походкой отправились от покосившегося сарая к очагу, выложенному из серого камня на небольшом пустыре. – Ты считаешь, что именно так мы поймаем это Пучеглазое Чудовище? Через этого старикашку?

    Мы оба несли старые железные лопаты, а у меня вдобавок имелась еще и ржавая мотыга.

    – Я уже устал повторять тебе, что собираю информацию. Я ученый по натуре. Доверься мне хотя бы на ближайшие полчаса. А этот старик совсем не так прост, как хочет казаться.

    Каменный очаг был сложен давным-давно для семейных торжеств на свежем воздухе. Очевидно, в последние годы им никто не пользовался. Сумах и другие вьющиеся растения заполонили все вокруг, как будто старались тщательно скрыть это место от посторонних глаз.

    Рядом с очагом стоял подгнивший столик для пикника, сбитый из простых неструганных досок с поломанными скамейками по обе стороны. Дальше росли клены, сосны и дубы.

    – Гэри снился один и тот же повторяющийся сон. Вот почему я и приехал сюда. Место действия во сне – вот этот самый очаг. И стол, и эти лавочки, все подробно описано в блокнотах Алекса. Он отметил это несколько раз, пока навещал Сонеджи в Лортонской тюрьме.

    – Наверное, ему снилось, что его поджаривают здесь, на огне, пока он сверху не покрывается хрустящей корочкой, а внутри остается еще нежно-розовым, – ухмыльнулся Сэмпсон.

    Я рассмеялся над его черным юмором. Пожалуй, это был первый веселый момент за долгое время. Как-то сразу стало легче на душе.

    Мне приглянулось одно местечко между старым очагом и большим дубом, склонившимся в сторону дома. Я вонзил кирку в землю поглубже. Гэри Сонеджи. Здесь присутствует его аура, его тяжелое всесильное зло. А кроме того, его дедуля со стороны отца. Еще информация.

    – В своих причудливых снах, – начал я рассказывать Джону, – Гэри совершает какое-то чудовищное преступление. При этом он видит себя мальчиком. Может быть,он и в реальности закопал свою жертву где-то здесь, но уже и сам этого не помнил. Он утверждал, что ему становится трудно отличать сон от настоящей жизни. Давай не пожалеем времени и займемся раскопками. Может быть, нам повезет, и мы попадем в самый эпицентр кошмаров Сонеджи?

    – А может быть, мне вовсе не хочется туда попадать, – фыркнул Сэмпсон и рассмеялся. Напряжение между нами заметно ослабевало. Так уже куда лучше!

    Я выдернул кирку, занес ее повыше и снова всадил в землю. Потом повторил это движение снова и снова, пока не выработал приличный и удобный для себя ритм.

    Сэмпсон с удивлением наблюдал за мной.

    – По-моему, ты хорошо знаком с этим инструментом, парень, – он с завистью покачал головой и принялся копать рядом со мной.

    – Да, я долго жил на ферме в Эль-Торо. Это в Калифорнии. Мой отец, дед и прадед – все они работали врачами в маленьких городишках. Но жили при этом на нашей семейной ферме, где предки когда-то разводили лошадей. Кстати, меня тоже там ждали, когда я закончил учебу, но я так и не стал врачом.

    Потом я замолчал, и мы оба погрузились в работу. Это был хороший, честный труд: мы искали старые останки, которые призраками являлись в снах Сонеджи. Наверное, в эти минуты мы, как никто другой, раздражали старика Мэрфи.

    Вскоре мы сняли рубашки, и наши тела через некоторое время заблестели от пота.

    – Так у вас была какая-то джентльменскаяферма? – поинтересовался Сэмпсон. – Там, в Калифорнии? Ну, на которой ты вырос?

    Я не мог сдержаться и расхохотался, представив себе нечто, что подходило бы под понятие «джентльменская ферма».

    – Хозяйство было небольшое, – пояснил я. – Но приходилось усердно трудиться, чтобы оно совсем не заглохло. В моей семье было не принято считать, что врач может существовать на те крохи, которые получает за лечение больных. «Нельзя искать выгоду от несчастья других», – всегда повторял мне отец. Да он и сейчас искренне в это верит.

    – Ясно. Значит, у вас все семейство немного чудаковатое.

    – Выходит, что так. Лучшего определения не придумать.

    Продолжая копать во дворе Уолтера Мэрфи, я невольно вернулся мыслями на нашу ферму в Южной Калифорнии.

    Когда я еще там жил, у нас было шесть лошадей, среди них два племенных жеребца – Фадл и Рыцарь. Каждое утро, вооружившись граблями и вилами и прихватив тачку, я отправлялся чистить конюшню. Потом приходилось совершать небольшое путешествие до навозной кучи. Кроме того, в мои обязанности входил мелкий ремонт инвентаря, любая работа с известью, обеспечение фермы водой и прочее. И так каждое утро моего отрочества. Поэтому, да-да, я умел управляться и с лопатой, и с мотыгой.

    Уже через полчаса усилий мы с Джоном выкопали солидную канаву по направлению к старому дубу. Именно это разлапистое дерево несколько раз упоминалось в снах Гэри.

    Я бы не удивился, если бы Уолтер Мэрфи натравил на нас местную полицию, но этого не произошло. Кроме того, меня мучили какие-то дурные мысли: а вдруг сейчас из-за кустов появится Сонеджи? Но и этого не случилось.

    – Жаль, что старина Гэри забыл нам оставить план или схему, где он зарыл свой клад, – стонал Сэмпсон, мучаясь под палящим солнцем.

    – Но он настойчиво повторял Алексу свой сон, – заметил я. – И недаром, как мне кажется. Скорее всего, он хотел, чтобы Кросс приехал сюда. Или Кросс, или, может быть, кто-нибудь другой.

    – Ну, вот этот «другой» в виде нас двоих и явился… Черт, здесь, по-моему, что-то есть! Прямо у меня под ногами, – встрепенулся Джон.

    Я бросился к нему. Теперь мы заработали в ускоренном темпе. Мы трудились бок о бок, не обращая внимания на усталость. «Информация, – упрямо повторял я про себя. – Необходима информация, иначе ответа не найти. Данные, вот что нужно в начале расследования».

    И вот перед нами предстало то, что Гэри зарыл в своем тайнике возле очага.

    – Господи Иисусе! – запричитал Сэмпсон. – Господь Всемогущий! Боже, даже не верится!

    – Это кости животного, – постарался произнести я как можно спокойней. – Вот это, например, было когда-то задней лапой средней величины собаки.

    – Да, но ты только посмотри, сколькотут этих костей!

    Мы продолжили раскопки. Теперь мы ощущали, как сильно утомились и едва переводили дыхание. В общей сложности мы копали под солнцем уже более часа. Влажность была очень высокая, воздух казался липким. Меня начинала мучить клаустрофобия, поскольку мы уже углубились в землю по пояс.

    – Вот дерьмо! Еще кости! Что тебе вспоминается из твоих атласов по анатомии? – поморщился Сэмпсон. Сейчас мы оба смотрели на останки человека.

    – Вот это лопатка, а рядом с ней – нижняя челюсть. Ребенок, – как можно равнодушней произнес я и зачем-то добавил: – Мальчик или девочка.

    – Так вот где таятся все ранние «художества» молодого Гэри! Может быть, это как раз первая жертва Сонеджи. Как ты считаешь?

    – Ну, я не могу быть в этом уверен. Давай не сбрасывать со счетов и дедушку Уолтера. Надо работать дальше. Если это дело рук Гэри, он должен был оставить какой-то знак. А уж если это его первые «сувениры», то они должны быть особенно дороги его сердцу.

    Мы продолжили свое занятие, и через несколько минут наткнулись еще на один «клад». Теперь только наше тяжелое дыхание нарушало тишину, воцарившуюся во дворе.

    И снова кости, на этот раз крупные. Может быть, они принадлежали большому зверю. Мне хотелось верить, что Гэри просто подстрелил, например, оленя. Но кости оказались также человеческими.

    Здесь мы нашли еще кое-что, что наверняка принадлежало Гэри. На самом дне ямы лежал сверток, обмотанный фольгой, которую я аккуратно развернул.

    Внутри находился локомотив из комплекта детской железной дороги. Несомненно, тот самый, который Гэри украл у своего сводного братишки.

    Тот самый игрушечный паровозик, который послужил началом для целой серии смертей.

    Кристина Джонсон прекрасно понимала, что ей надо быть в школе Соджорнер Трут. Но как только она очутилась там, то поняла, что работать пока не сможет. Она нервничала, постоянно отвлекалась и чувствовала себя отвратительно. Она втайне надеялась, что школьная суета хоть немного отвлечет ее от мрачных мыслей о состоянии Алекса.

    Совершая свой ежедневный утренний обход, Кристина остановилась возле кабинета Лауры Диксон, своей лучшей подруги. Уроки Лауры отличались оригинальностью и развивали детское воображение. Диксон вела первый класс, а эти малыши всегда вызывали у Кристины приятные чувства. «Лаурины крошки» – так называла их она. Или еще: «Лаурины сладкие котята и бойкие щенята».

    – Ребята, вы только посмотрите, кто к нам пришел в гости! Ну, разве теперь мы не самые счастливые первоклашки во всем мире? – радостно воскликнула Лаура, увидев Кристину у дверей класса.

    Мисс Диксон была низенькой симпатичной женщиной, едва достававшей до верхней части классной доски, но все равно считалась «большой», поскольку нехватку роста компенсировала своей необъятной шириной. Услышав столь необычное приветствие, Кристина добродушно улыбнулась. Единственное, что ее смущало, так это душевная боль и слезы, которые предательски выступали на глазах. Она еще раз убедилась в том, что ей рановато выходить на работу.

    – Здравствуйте, миссис Джонсон! – хором прокричали дети, да так дружно, будто тренировались полдня. Господи, какие они все замечательные! Умные, способные, полные энтузиазма.

    – Здравствуйте, – снова заулыбалась Кристина. Ну вот, кажется, ей стало немного полегче.

    На доске была выведена огромная буква «Б», а вокруг нее разместились нарисованные рукой Лауры: Белая Бабочка, Бэтмен и Большая Бежевая Баржа.

    – Занимайтесь, – ласково произнесла она. – Я не хочу прерывать ваш курс повторения. Кстати, с буквы «Б» еще начинаются мои Бравые и Бойкие Баловники и Баламуты.

    Весь класс дружно засмеялся, и Кристина почувствовала свою связь сэтими детьми. Именно в такие моменты она вспоминала, как ей хочется иметь своих детишек. Она обожала первоклассников и вообще была без ума от всех детишек. А в возрасте тридцати двух лет ей было пора задуматься и о своих собственных.

    Затем, как будто из темноты, перед ее глазами возник образ Алекса, каким он ей запомнился в последний раз. Его везли на машине скорой помощи в госпиталь. Кристине позвонили соседи, ее приятели, и она тут же рванулась к дому Кросса. Алекс тогда находился в сознании. Он сказал ей:

    – Кристина, ты выглядишь замечательно. Впрочем, как всегда.

    После этого дверцы машины закрылись, и его увезли. Этот образ и произнесенные Алексом слова при каждом воспоминании вызывали у Кристины нервную дрожь. Кроме того, ей пришло на ум старое китайское изречение: «Общество подготавливает преступление, а злоумышленник лишь приводит его в исполнение».

    – С тобой все в порядке? – заволновалась Лаура, заметив, как подруга пошатнулась и ухватилась за дверной косяк. – Простите нас, леди и джентльмены, – обратилась она к классу. – Мы должны поговорить с миссис Джонсон вот тут, прямо возле двери. Вы тоже можете немного поболтать. Только негромко. Как настоящие леди и джентльмены, которыми вы, я уверена, все же являетесь.

    Сказав это, Лаура подхватила Кристину под руку и увлекла ее в пустой коридор.

    – Неужели я так ужасно выгляжу? – удивилась Кристина. – И по моему лицу все видно? Да, Лаура?

    Подруга обняла ее, и тепло полного тела тут же согрело Кристину. Ей стало намного лучше.

    – Перестань хорохориться! – пожурила Лаура побледневшую Кристину. – Сколько же можно казаться такой храброй и сильной? Ну, есть что-нибудь новенькое, а? Расскажи Лауре немедленно. Поговори со мной.

    Кристина зарылась лицом в волосы подруги. Как было приятно сейчас держаться за нее и чувствовать, что тебя понимают.

    – Все еще в крайне тяжелом состоянии. Никаких посетителей. Ну, если, конечно, ты не работаешь в полиции или ФБР… – забормотала Кристина.

    – Милая ты моя, – тихо прошептала Лаура. – Что же мне с тобой делать?

    – Ничего. Со мной уже все в порядке. Все прошло.

    – Ты действительно очень сильная, девочка моя. Пожалуй, ты самая лучшая из всех, кого мне приходилось встречать. Я так тебя люблю! Вот, пожалуй, и все, что я хочу тебе сказать.

    – И этого вполне достаточно. Спасибо. – Кристина почувствовала, что пустота и одиночество начинают отступать. При этом она прекрасно понимала, что это ощущение продлится лишь несколько минут.

    Она направилась к своему кабинету.

    Завернув за угол, она издали заметила Кайла Крейга, поджидавшего ее у двери. «Что-то случилось, – встревожилась Кристина. – Господи, только не это! Зачем Кайл пришел сюда? Что он хочет мне сказать?» И она почти бегом устремилась к нему.

    – Кайл, что стряслось? – голос Кристины дрожал.

    – Мне нужно с вами поговорить, – спокойно произнес Крейг, беря директора под руку. – Пройдемте в ваш кабинет, Кристина.

    В тот вечер, вернувшись в гостиницу «Мариотт» в Принстоне, я сразу понял, что мне опять не заснуть. Меня мучили оба дела, постоянно вертящиеся в голове. Я одолел несколько глав из скучной книги о поездах. И снова лишь для того, чтобы набрать информацию.

    Понемногу я освоился с терминами. Меня уже не пугали такие словосочетания, как: «вагонный тамбур с крытым переходом», «купе спального вагона» или «световой нумератор». Я понимал, что поезда являются ключевой частью тайны, которую мне предстояло разгадать. Вернее, которую меня попросили разгадать.

    Какова роль Гэри Сонеджи в нападении на Алекса Кросса и его семью?

    Кто его напарник?

    Я решил немного поработать на своем портативном компьютере, который уже разместил на столе в гостиничном номере. Как я докладывал потом Крейгу, не успел я устроиться за столом, как динамик моего компьютера начал отчаянно сигналить.Меня ожидало факсовое сообщение.

    Я сразу догадался, кто хочет связаться со мной. Разумеется, мистер Смит. Вот уже целый год он не оставлял меня в покое. Интересно, кто кого из нас двоих преследует? Этот вопрос нет-нет, да и встает передо мной.

    Послание звучало в классическом стиле Смита. Я внимательно прочитал его, строчка за строчкой.

    Париж. Среда

    В своем труде «Дисциплина и наказание» философ Фуко высказывает следующее предположение. В современном обществе мы переходим от индивидуального наказания к парадигме наказания обобщенного. Я, например, считаю, что это неприятная случайность. Вы, я надеюсь, понимаете, куда я клоню и какова моя истинная миссия?

    Мне не хватает Вас здесь, на Континенте. Очень скучаю без Вашего общества. Поверьте, Алекс Кросс не стоит Вашего драгоценного времени и затрат энергии.

    В Вашу честь я захватил еще одну жертву здесь, в Париже. Настоящего доктора! Между прочим, хирурга, которым Вы сами хотели когда-то стать.

    Всегда Ваш, мистер Смит.

    Именно таким образом убийца поддерживал со мной связь вот ужеболее года. Сообщения по электронной почте приходили на мой компьютер и днем, и ночью. Затем я пересылал их в ФБР. Мистер Смит не отставал от нашего времени и пользовался самыми современными техническими новинками.

    Я отправил его письмо в отдел исследования поведенческих отклонений в Куантико. Несколько моих коллег еще находились на рабочих местах. Я мог легко представить себе, какой ужас, оцепенение и раздражение вызвало сообщение Смита. Мою поездку во Францию, конечно, сразу же одобрили.

    После того, как в Куантико ознакомились с содержанием письма, мне в номер перезвонил Крейг. Итак, мистер Смит предоставлял мне очередной шанс схватить его. Обычно такая возможность длилась в течение одного-двух дней, но бывали случаи, что и всего несколько часов. А пока Смит бросал мне вызов и предлагал спасти похищенного в Париже доктора.

    Да, я искренне верил в то, что Смит намного превзошел Гэри Сонеджи. И умом, и поступками он оставил далеко позади примитивные действия и мышление Гэри.

    На парковочной площадке перед гостиницей я столкнулся с Сэмпсоном. Было уже за полночь. Я удивился, что он так поздно путешествует по Принстону. Увидев у меня в руках компьютер и дорожную сумку, Джон нахмурился:

    – Что все это значит, Пирс? Куда это ты направляешься? – голос его прозвучал достаточно сердито. Он навис надо мной и его тень от огней здания протянулась футов на тридцать или даже сорок.

    – Полчаса назад мне пришло послание от Смита. Он обычно связывается со мной перед тем, как совершить очередное убийство. Он называет мне место и оставляет небольшой шанс на спасение жертвы.

    Я видел, как нервно раздуваются ноздри Сэмпсона. Он покачивал головой, не зная, как отреагировать. У него в мыслях было только одно дело, одно расследование, которому он посвятил себя полностью.

    – Значит, ты бросаешь все то, чего мы с тобой уже достигли здесь? И ведь ты даже не собирался предупреждать меня о своем бегстве. Если бы мы случайно тут не встретились, ты бы так и скрылся под покровом ночи, – в глазах Джона светились холод и враждебность. Я потерял его доверие.

    – Джон, я оставил тебе записку, где все подробно объяснил. Она у администратора. Я уже говорил с Кайлом. Через несколько дней я вернусь. Смит никогда еще не давал мне много времени. Он понимает, что это для него опасно. И, к тому же, мне все равно потребуется пара суток, чтобы все хорошенько обдумать и проанализировать данные, которые у нас уже есть.

    Сэмпсон нахмурился. Все это время он не переставал мотать головой.

    – Ты же сам говорил, что очень важно посетить Лортонскую тюрьму. Ты утверждал, что в Лортоне мог найтись человек, работающий на Сонеджи. Не исключено также и то, что его сообщник когда-то тоже сидел там.

    – Я и не отменял этой поездки. Но сейчас мне нужно постараться предотвратить убийство. Смит похитил врача в Париже и посвящает это преступление мне.

    Однако на Джона моя речь не произвела никакого впечатления.

    Правда, я не успел сказать ему еще об одной вещи. О том, что беспокоило меня больше всего. И Кайлу я тоже не стал об этом говорить.

    Изабелла была родом из Парижа. И я не появлялся во Франции с момента ее смерти.

    Мистеру Смиту это было хорошо известно.

    Это было очень красивое место, и мистер Смит намеревался испортить и уничтожить его в своем мозгу. Маленький каменный домик землистого цвета с белыми ставнями и кустарными кружевными занавесками выглядел очень мирно и идиллично. Сад окружала живая изгородь. Под одинокой старой яблоней стоял длинный дощатый стол, где могли собираться за едой друзья и родственники, чтобы подолгу беседовать на свежем воздухе.

    Смит аккуратно расстелил страницы «Монд» на линолеуме кухонного пола в фермерском доме. Места здесь хватало. Из динамика проигрывателя визгливым голосом что-то пела Патти Смит, однофамилица убийцы. Песня называлась «Каннибалы летом», и вопиющая ирония этого совпадения не ускользнула от мистера Смита.

    На первой же странице газеты была опубликована сенсационная заметка с кричащим названием: «Мистер Смит берет в плен парижского хирурга!»

    Да-да, все верно, так оно и было.

    Однако общественность была охвачена навязчивой идеей, будоражащей воображение и вызывающей панический страх: будто бы мистер Смит явился с другой планеты и теперь рыщет по земле, преследуя какую-то страшную и одному ему известную цель. Он ничем не походил на человека, как сообщали газетные статьи. В описаниях мистера Смита присутствовали такие определения, как «неземной» и «не испытывающий земных эмоций».

    Имя «мистер Смит» было взято от пришельца с Марса «Валентина Майкла Смита» из научно-фантастического романа Роберта Хайнлайна «Чужак на чужой земле».Это произведение в свое время завоевало огромную популярность. Кстати, это была единственная книга в сумке Чарльза Мэнсона, когда его схватили в Калифорнии.

    Сейчас «мистер Смит» внимательно изучал французского хирурга, лежащего на кухонном полу в полубессознательном состоянии. В одном из отчетов ФБР утверждалось, что «мистер Смит, вероятно, ценит красоту. У него глаз настоящего художника. Он умеет составлять композиции. Для того чтобы убедиться в этом, следует обратить внимание на то, как он укладывает части тел своих жертв».

    И ведь действительно – истинный взгляд художника. Это верно. Когда-то он любил и ценил красоту. Можно сказать, что он жил ради нее. А те искусно разложенные останки посвящались… его последователям.

    Патти Смит закончила свою песню, и ее сменила группа «Дорз». «Люди бывают странными», – зазвучал голос солиста. Эта старая вещь создавала приятное настроение. Да, раньше умели сочинять…

    Смит равнодушно осмотрел кухню. Одну стену целиком занимал камин. Вторая, выложенная белым кафелем, была увешана старинными полочками, на которых рядами выстроились всевозможные баночки, кувшинчики и прочие емкости для хранения варений, конфитюров и джемов. Рядом стояла древняя железная печь с медными ручками и белая фарфоровая раковина. А чуть подальше, над разделочным столом, висел впечатляющий набор кухонных ножей. Они были идеальны, просто великолепны, причем каждый по-своему.

    Мистер Смит старался не смотреть на жертву. Он избегал этого.

    Такова была его привычка. Он никогда не рассматривал похищенных людей.

    Наконец, он опустил глаза и лишь мимоходом встретился взглядом с доктором Абелем Сантом.

    Вот он, счастливый девятнадцатый номер.

    На этот раз жертвой стал процветающий парижский хирург тридцати пяти лет. Это был миловидный мужчина, типичный француз в великолепной физической форме. Даже, возможно, чуть худоват. По всему было видно, что таких людей любят и ценят в обществе.

    «А что относится к понятию „человеческий“? – рассуждал мистер Смит. – Что такое человечество и человечность?» Он постоянно задавал себе подобные вопросы, особенно после своих экспериментов над людьми, которые он провел уже в дюжине стран мира.

    Что такое сам человек? Что, в конце концов, обозначает это понятие?

    Может быть, здесь, в этом крохотном французском деревенском домике ему удастся узнать ответ? Кто-то из философов считал, что наше «я» раскрывается в том, что мы любим и ценим, о чем заботимся. Так о чем или о ком заботился сам мистер Смит? Вот это вопрос! Да уж…

    Руки французского хирурга были крепко связаны за спиной, а лодыжки прикручены к запястьям. Колени притянуты к спине, а остаток веревки надет на шею в виде петли.

    Абель Сант уже понял, что любая попытка освободиться, любая возня усиливает натяжение веревки, которая автоматически начинает душить его. Мышцы ног у него устали и онемели. Желание выпрямить их становилось невыносимым. Но если он сделает это, то непременно убьет сам себя.

    Мистер Смит был готов. Все по расписанию. Аутопсия начнется с верхней части тела, потом продолжится в нижней. Порядок следования таков: шея, спина, грудь. Затем брюшная полость, тазовые органы, гениталии. Голова и мозг исследуются в последнюю очередь, чтобы кровь, по возможности, стекла из тела. Для максимально четкой картины.

    Доктор Сант издал душераздирающий вопль, но здесь его никто не услышал. Это был леденящий кровь звук, и даже сам Смит чуть не закричал вместе с доктором.

    Он вскрыл грудную клетку классически: в виде буквы «Y». Надрезы шли от плеч, потом по груди к вершине грудины, а затем по животу до лобка.

    Жестокое убийство невинного хирурга по имени Абель Сант.

    «Абсолютно ничего человеческого», – вспомнилось Смиту.

    Абель Сант,безусловно, являлся ключом к разгадке тайны, которую никогда не открыть ни одному выдающемуся уму полиции. Никто из них и цента не стоил как следователь, как детектив, как что-то вообще. А ведь все так просто, надо только чуть-чуть шевельнуть мозгами.

    Абель Сант.

    Абель Сант.

    Абель Сант.

    Вскрытие закончилось. На полу лежало то, что осталось от бедного доктора Санта. Так случалось с каждой жертвой мистера Смита. Он прижал к себе кровоточащий труп, обнял его, потом начал что-то шептать и вздыхать, шептать и вздыхать. Он всегда исполнял этот ритуал.

    Неожиданно Смит расплакался. Он всхлипывал и громко произносил:

    – Мне так жаль! Прости меня. Пожалуйста, простите. Кто-нибудь, простите меня! – стонал он в заброшенном деревенском доме.

    Абель Сант.

    Абель Сант.

    Абель Сант.

    Неужели так никто и не догадается?

    Во время перелета из Америки в Европу я неожиданно обратил внимание на то, что в салоне горела одна-единственная лампочка – моя. Самолет, летел над Атлантикой.

    Время от времени около меня останавливалась стюардесса, предлагая кофе или алкогольные напитки. Но большей частью я просто пялился в черный иллюминатор.

    Не существовало еще в мире серийного убийцы, сравнимого с мистером Смитом по уникальности и жестокостиподхода к своим жертвам. Даже с научной точки зрения этот маньяк представлял собой интерес. В этом я был полностью согласен с исследователями в поведенческой группе Куантико. Даже совсем не похожие на фэбээровцев сотрудники Интерпола по этому вопросу имели точно такое же мнение.

    В общем, все судебные психологи когда-то давно согласились выделить определенные типы отклонений в поведении серийных убийц. Были составлены и краткие характеристики типичных представителей с подобными отклонениями. Сейчас, сидя в самолете, я почему-то начал мысленно перебирать в уме эти данные.

    Тип отклонения; шизоидная личность.В большинстве своем эти люди являются интровертами и проявляют безразличие в социальных отношениях. Такой человек – типичный, классический одиночка. У него нет ни близких друзей, ни родственников, с которыми он бы поддерживал тесные отношения. Исключение может составлять только его собственная семья. Шизоид не способен проявлять нежные чувства в приемлемой форме. Для отдыха он выбирает такую деятельность, которая требует одиночества. К сексу проявляет минимум интереса.

    Преступники, страдающие нарциссизмом,ведут себя по-иному. Они не заботятся ни о ком, кроме себя самих, хотя умеют притворяться, что судьба других людей им тоже небезразлична. Истинные «нарциссы» не умеют располагать к себе других. У них преобладает раздутое чувство собственного «я». Такие люди становятся крайне возбудимыми и опасными в том случае, если их критикуют. Они считают, что к ним следует относиться по-особому. Слишком заняты своими ощущениями удачи, власти, собственной красоты и любви.

    Тип отклонения: личность, избегающая общества.Никогда не будет первым входить в контакт, если не заручится полным пониманием. Избегает всяческих взаимоотношений с людьми. С виду эти индивидуумы спокойные, их легко смутить. Специалисты считают, что они опасны по-своему и способны совершать преступления исподтишка.

    Тип отклонения: садистская личность.Индивидуумы-разрушители. Чтобы установить свой контроль, всегда прибегают к насилию и жестокости. Наслаждаются причинением физической и психологической боли. Любят врать только для того, чтобы обидеть. Одержимы насилием, пытками и, в особенности, смертью других людей.

    Как я уже говорил, все это приходило мне в голову, пока я летел над Атлантикой. Однако больше всего меня интересовало мое заключение относительно мистера Смита. Им-то я и поделился с Крейгом в Куантико.

    За время долгого и сложного расследования я пришел к выводу, что мистер Смит соответствует всем четырем классическим типам убийц.Кажется, что он стопроцентно подходит под один тип, но потом, через некоторое время что-то меняется в его психике, и он становится похожим на другой. Затем все повторяется. Возможно, он даже представляет собой новый, пятый тип убийцы-психопата, еще не описанный наукой.

    Не исключено, что бульварные газетенки все же была где-то правы, называя его «Чужим». Он действительно не походил на человека. В этом я был уверен, потому что именно он убил Изабеллу.

    Вот почему я никак не мог заснуть в самолете. Может быть, по той же причине бессоннице было суждено мучить меня всю оставшуюся жизнь.

    Кто может забыть хоть мельчайшую подробность гибели своего любимого человека? Я, конечно, не могу. И хотя с тех пор прошло уже четыре года, яркость тех страшных событий ничуть не померкла в моей памяти. Я как будто переживаю все это заново. А было это так, как, собственно, я и рассказал тогда полиции Кембриджа.

    Была глубокая ночь, где-то около двух часов. Я своим ключом отпер нашу квартиру на Инман-стрит. Неожиданно я остановился. Мне показалось, что в квартире что-то неладно.

    Я живо помню все мелочи внутри нашего дома. Никогда мне их теперь не забыть. Прямо в коридоре висел плакат со словами «Язык – это больше, чем речь». Изабелла, мой кабинетный лингвист, обожала играть словами. Так же, как и я. И это тоже объединяло нас.

    Тут же, в прихожей, стоял любимый торшер Изабеллы с абажуром из рисовой бумаги.

    Ее коллекция книг в переплетах, которую она привезла сюда из дома. Они стояли там, как солдатики, аккуратные белые переплеты с черными буквами.

    Я задержался в местной забегаловке Джиллиана со своими однокурсниками, которые, как и я, только что закончили учебу и получили распределение. И теперь, после долгих лет напряженной учебы, бессонных ночей и зубрежки, нам хотелось немного выпустить пар. Мы сравнивали больницы, в которых нам предстояло начать работу уже осенью, обсуждали их преимущества и недостатки. Разумеется, мы торжественно поклялись не забывать друг друга и встречаться, зная при этом, что, скорее всего, больше никогда не увидимся.

    Кроме меня присутствовали трое моих лучших друзей: Мария Джейн Руокко (она стала педиатром в Бостоне), Крис Шарп (вскоре уехавший в Израиль) и Майкл Феско (не раз впоследствии получавший премии в Нью-Йоркском университете). Мне, в общем, тоже повезло с распределением. Меня направили в Центральную клиническую больницу штата Массачусетс. А это значило, что мое будущее обеспечено.

    Когда я добрался до дома, то был, конечно, навеселе, но не настолько пьян, чтобы ничего не соображать. У меня было отличное настроение и ощущение свободы и беззаботности.

    И еще одна странная и неприятная для меня подробность: иногда я все же был грубоват с Изабеллой. Я помню известный хит «С тобой или без тебя», который звучал у меня в машине, когда я ехал домой. В то время у меня был десятилетний давности «вольво», который вполне соответствовал моему статусу студента-медика.

    Я отчетливо помню, как некоторое время стоял в прихожей, как вкопанный, и только через несколько секунд осмелился включить свет. И что же я вижу? Маленькая сумочка-кошелек Изабеллы валяется на полу, все ее содержимое разбросано вокруг в радиусе трех-четырех футов. Это показалось мне очень странным.

    Несколько монеток, ее любимые серьги от Георга Йенсена, губная помада, футлярчик с косметикой, пачка жвачки с ароматом корицы – и все это почему-то на полу.

    Почему Изабелла не подняла сумочку? Может быть, она серьезно обиделась на меня за то, что я отправился пировать со своими однокурсниками?

    Но это совсем на нее не похоже. Она современная и весьма либерально настроенная женщина.

    Я врываюсь в узкие длинные комнаты нашей квартиры, судорожно пытаясь найти Изабеллу. Мне кажется, что наш дом напоминает железнодорожный вагон с комнатами, похожими на купе, в каждой из которых по одному окошку, выходящему на Инман-стрит.

    В холле я натыкаюсь на пакеты с разными принадлежностями для подводного плавания, которые мы приобрели в магазине подержанных вещей. Мы с Изабеллой мечтали поехать на отдых в Калифорнию. Здесь балластные пояса, акваланги, гидрокостюмы и две пары ласт. Все это свалено в кучу и не дает пройти.

    На всякий случай я беру с собой ружье для подводной охоты. Вернее, только стрелу от него. На какой такой случай?Я и сам пока плохо разбираюсь в происходящем.

    Понемногу мной начинает овладевать тревога, а вместе с ней и страх.

    – Изабелла! – кричу я что есть сил. – Изабелла! Где ты?

    Затем я останавливаюсь, и мне кажется, что земной шар тоже остановился и жизнь на нем прекратилась. Пальцы мои разжимаются, и стрела подводного ружья с грохотом падает на деревянный пол.

    То, что я обнаруживаю в спальне, с этой минуты навсегда останется в моей памяти. Я до сих пор вижу, обоняю и даже ощущаю на вкус каждую страшную подробность. Возможно, что в тот ужасающий момент и родилась моя интуиция, то непонятное чувство, которое стало значить так много в моей жизни.

    – О Господи! О Более, нет! Нет! Только не это! – кричу я, причем настолько громко, что бужу супружескую пару, живущую над нами. Помню, я тогда подумал:

    «Это не Изабелла». Я не хотел верить в случившееся. Может быть, я даже тогда говорил что-то вслух, чтобы убедить самого себя. Что-то вроде: «Не Изабелла. Это не могла быть Изабелла. Она совсем не такая».

    И все же я, разумеется, узнал эти вьющиеся огненно-рыжие волосы, которые я так обожал гладить или расчесывать. Ее пухлые губы, глядя на которые, я бессознательно начинал улыбаться, а иногда смущенно опускать глаза. И ее незабываемый берет, украшенный перламутром. Она носила его в те дни, когда ей хотелось выглядеть кокетливо.

    В одну секунду вся моя жизнь круто изменилась. Может быть, я даже потерял ее. Я проверил дыхание Изабеллы, я искал хоть какие-то признаки жизни. Но я не мог нащупать пульса ни на бедренной артерии, ни на сонной. Тишина. Ни единого удара. Это не Изабелла. Этого просто не может быть.

    Однако на теле уже появились синюшные пятна. Характерно изменился цвет ее губ и ногтей. Под Изабеллой на кровати разлилась целая лужа крови. У нее опорожнились мочевой пузырь и кишечник, но на такую ерунду мне было наплевать, учитывая все сложившиеся обстоятельства.

    Ее прекрасная кожа стала восковой, почти прозрачной, как будто и не принадлежала моей возлюбленной. Бледно-зеленые глаза потеряли блеск и казались плоскими. Они не могли видеть меня. И я с ужасом осознал, что они никогда уже не посмотрят на меня.

    Каким-то образом в доме неожиданно появились полицейские. Они таращились на меня в изумлении, наверное, уж слишком страшный вид был у меня в ту минуту. Пришли и соседи по дому. Кто-то меня успокаивал, утешал, едва сдерживаясь, чтобы ему самому не стало плохо.

    Изабелла умерла. Мы с ней даже не попрощались. Изабеллы, больше нет.Но я все равно никак не могу в это поверить. В моей голове постоянно звучат строчки из раннего Джеймса Тэйлора: «Но я только всегда был уверен, что увижу тебя еще раз». Это была одна из наших любимых песен. Она называлась «Огонь и дождь». И до сих пор таковой является.

    Жуткий, неправдоподобный дьявол действовал тогда в Кембридже. Он нанес свой удар менее чем в десяти кварталах от Университета. В скором времени ему придумают имя «мистер Смит» – имя литературного героя. Такое выдумать могли только обитатели студенческого городка.

    Самое ужасное, чего мне не забыть и не простить никогда: мистер Смит вырезал у Изабеллы, сердце.

    На этом мои воспоминания оборвались. Самолет приземлялся в аэропорту Шарля де Голля. Итак, я уже в Париже.

    И мистер Смит тоже.

    Я поселился в гостинице «Сена». Как только я вошел в номер, так сразу же принялся звонить в госпиталь Святого Антония в Вашингтон. Алекс Кросс по-прежнему находился в очень тяжелом состоянии. Я умышленно не стал встречаться ни с французской полицией, ни с кризисной командой. Хотя местная полиция вряд ли смогла бы мне помочь. Я предпочитал работать в одиночку и посвятил этому половину дня.

    Между тем Смит позвонил во французскую службу безопасности, а потом и в полицию. Он всегда так поступал, чтобы дополнительно выразить свое презрение всем тем, кто его преследовал. И всегда сообщения его отличались жестокостью и кровожадностью. Вы все провалились в очередной раз. И ты. Пирс, тоже.

    Он объяснил, где можно будет найти тело доктора Абеля Санта. Он насмехался над нами, называл нас жалкими неудачниками и некомпетентной сворой ищеек. После убийства всякий раз Смит должен был подтвердить свое превосходство над всеми остальными.

    У входа в Парк Монсури собрались французские полицейские и сотрудники Интерпола. Когда я прибыл на место происшествия, было начало первого ночи.

    Сюда же прислали дополнительный отряд полиции на тот случай, если к парку подъедут представители прессы или будет слишком много праздных зевак.

    Издалека я заметил знакомую женщину, инспектора Интерпола Сондру Гринберг, и помахал ей рукой. Сондра была почти так же одержима идеей поймать Смита, как и я сам. Она отличалась упорством и считалась великолепным работником. Но шансы на успех у всех нас были одинаковы.

    Сондра подошла ко мне. Сегодня она выглядела на редкость расстроенной и напряженной.

    – По-моему, нам не нужна помощь в таком количестве, – высказался я и попытался улыбнуться. – Наверное, не так уж сложно отыскать мертвое тело, Сэнди. Тем более, что он подсказал нам, куда спрятал останки бедного доктора.

    – Согласна, – кивнула Гринберг, – но ты-то знаешь этих французов. Если они так решили, ты их не переубедить. Здесь же будут происходить грандиозныепоиски великогоинопланетного преступника! – она криво усмехнулась. – Рада видеть тебя, Томас. Ну что, может быть, нам тоже пора начать нашу маленькую охоту? Кстати, как у тебя с французским?

    –  Il n'y a rien a voir, Madame, rentrez chez vous!3Тут нечего смотреть, мадам, возвращайтесь домой! (франц.)

    Сондра не удержалась и рассмеялась, прикрыв рот рукой. Местные полицейские смотрели на нас, как на ненормальных.

    – С каким удовольствием я бы сейчас отправилась домой! А ты мог бы здесь справиться и один. Объяснил бы этим блюстителям порядка, что от них требуется, и они бы сделали как раз наоборот. Я уверена.

    – Разумеется. Они же французы.

    Сондра выглядела очень нестандартно: это высокая брюнетка, гибкая и тонкая до бедер, но с огромными тяжеленными ногами. Создается впечатление, что ее слепили из двух фигур. Она – англичанка, умница, каких мало, но достаточно сносно относится к американцам. Она – настоящая еврейка, при этом очень воинственная и всегда веселая. Мне нравилось с ней работать, даже при тогдашних обстоятельствах.

    Я взял Сондру под руку и отправился в парк. Вот уже снова мы вместе несемся в атаку…

    – А почему, как ты думаешь, он отсылает сообщения нам обоим? –размышляла она, пока мы осматривали в свете уличных фонарей блестящие от росы лужайки. – Зачем ему нужно, чтобы мы мчались сюда оба?

    – Мы являемся звездами в его причудливой галактике. Во всяком случае, такова моя теория. К тому же, мы наделены какой-то властью и оба являемся авторитетами в своей области. Возможно, ему хочется нас позлить. Мне кажется, у него присутствует и малая толика уважения к людям нашей профессии.

    – Ну, в этом я сильно сомневаюсь.

    – Тогда ему хочется выпендриться перед нами, почувствовать свое превосходство. Как тебе такое объяснение?

    – Вот на это больше похоже. Может быть, он и сейчас откуда-нибудь за нами подглядывает. Я знаю, что он эгоист высшей марки. Эй, мистер Смит с планеты Марс! Привет вам! Вы смотрите на нас? И как вам нравится, чтоб вам провалиться?!Господи, как я ненавижу эту сволочь!

    Я всматривался в темные вязы. В принципе, если кто-то действительно захотел бы понаблюдать за нами, спрятаться здесь можно было легко.

    – Не исключено, что он где-то тут. Он ведь, как тебе известно, умеет менять форму и облик. Он может стать, например, таким же, как вон тот balayeur des rues4Дворник (франц.)или вон тот жандарм. А то возьмет и загримируется, став совсем как вон та fille de trottoir5Уличная девчонка (франц.).

    Поиски начались в четверть второго. Однако к двум часам нам еще не удалось обнаружить останки доктора Санта. Это было странно, и неприятно беспокоило всех членов поискового отряда. У меня создалось такое впечатление, будто Смит на этот раз решил заставить нас немного посуетиться. Что-то новое появилось в его действиях. Раньше он отделывался от трупов с такой же легкостью, с какой бросают в урну обертку от жвачки. Что задумал на сей раз мистер Смит?

    К этому времени парижские газеты уже каким-то образом пронюхали о том, что мы прочесываем небольшой парк. Им нужно было приготовить кровавое блюдо с кишками к утренним выпускам. Над нами, как стервятники, зависли съемочные группы на вертолетах. Улицу перекрыли полицейские заграждения. Короче говоря, тут было все, кроме самой жертвы.

    Толпа набежавших зевак исчислялась сотнями, а было уже два часа ночи. Сэнди презрительно посмотрела в сторону ненасытной своры:

    – Члены дерьмового клуба почитателей мистера Смита, – фыркнула она. – Что за время! Что за цивилизация! Кажется, это говорил Цицерон.

    В половине третьего начал громко сигналить мой пейджер. От этого звука мы с Сондрой одновременно вздрогнули. Затем сработал и ее аппарат. Соревнование пейджеров. Что за времена, в самом деле!

    Я был уверен, что Смит задумал передать мне новое послание, и выжидающе поглядел на Сондру.

    – Что ему надо на этот раз? – испуганно произнесла она. – А может быть, это женщина?Тогда что ейот нас потребовалось?

    Мы извлекли свои портативные компьютеры из сумок. Сэнди принялась разыскивать свою почту. Мое послание оказалось первым.

    «Пирсу», –прочитал я в своем ящике электронной почты. Далее шел сам текст:

    «Добро пожаловать назад, в дни тяжелой настоящей работы, настоящего преследования. Я солгал Вам.

    Это было своего рода наказанием за неверность. Я хотел ввести Вас в заблуждение, если можно так выразиться. Кроме того, хотелось напомнить, что не стоит никому доверять, даже мне, даже Вашей подруге мисс Гринберг. И еще: я терпеть не могу французов. Мне очень понравилось мучить их сегодняшней ночью.

    Бедняга доктор Абель Сант находится в другом парке, Батт-Шамон, возле храма. Клянусь и обещаю, что это так.

    Поверьте мне. Ха-ха-ха! Не такой ли звук издают человеческие существа, когда смеются? Мне-то его никогда не произнести. Дело в том, что я сам никогда в жизни не смеялся.

    Всегда Ваш,

    Мистер Смит».

    Сэнди Гринберг качала головой и отчаянно ругалась, оскверняя ночной воздух самыми последними словами. Ей пришло аналогичное послание.

    – Парк Батт-Шамон, – повторила она и тут же добавила: – Он пишет, что мне не следует доверять тебе. Ха-ха-ха!Не такой ли звук издаем мы, человеческие существа, когда смеемся?

    Громоздкая и неуклюжая поисковая группа поползла через Париж на северо-восток к указанному мистером Смитом месту. Прерывающийся звук полицейских сирен вызывал неприятные воспоминания и оптимизма никому не добавлял. Мистеру Смиту снова удалось переполошить целый город в ночные часы.

    – Теперь он полностью контролирует обстановку, – с сожалением констатировал я, пока мы с Сондрой ехали по темным парижским улочкам во взятом мною напрокат голубом «ситроене». Из-под шин вырывался звук вспарываемой ткани. Видимо, именно такие шумы и должны были слышаться в эту страшную ночь. – Смит находится на вершине славы, какой бы эфемерной она ни оказалась. Наступило его время, его час, – не переставал трещать я. Англичанка нахмурилась:

    – Томас, ты упорно продолжаешь приписывать этому чудовищу человеческие эмоции. Когда же я вобью тебе в башку, что мы сейчас разыскиваем маленького зелененького пришельца!

    – Дело в том, что я чисто эмпирический следователь. И в твои слова я поверю лишь тогда, когда своими глазами увижу перед собой маленького зелененького пришельца, изо рта которого стекает кровь.

    Ни один из нас ни на долю секунды не верил в теорию об инопланетном происхождении мистера Смита, но всевозможные шуточки по этому поводу стали неотъемлемой частью нашего расследования. С ними мы чувствовали себя немного бодрее, особенно теперь, когда знали, что уже через несколько минут нам предстоит осматривать страшное место преступления.

    В парк мы прибыли около трех часов. Впрочем, для меня это не имело никакого значения. Из-за своей бессонницы я мог работать хоть круглосуточно.

    В парке не было ни души, но, тем не менее, он был ярко освещен городскими фонарями, к которым теперь добавились еще полицейские и армейские. Поднимался какой-то призрачный голубоватый туман, правда, нашим поискам он ничуть не мешал. Территория Батт-Шамон огромная, не сравнить с Центральным Парком в Нью-Йорке. В середине XIX века здесь было вырыто целое озеро, которое питалось водой канала Сен-Мартин. Затем была воздвигнута гора из камней, где уже позднее вырубали всевозможные гроты и создавали искусственные водопады. Здесь очень много зелени, так что если вы захотите спрятаться сами или что-то схоронить, проблем не будет.

    Через несколько минут заработала полицейская рация. Сообщалось, что останки доктора находятся неподалеку у входа в парк. Итак, игра мистера Смита закончилась. Пока что.

    Мы с Сэнди вышли из машины возле домика садовника рядом с храмом и начали подниматься по крутым каменным ступенькам. Французские полицейские и солдаты, которые шли бок о бок с нами, казались не только уставшими. Они были напуганы и выглядели так, словно их всех, как одного, контузило. Этот эпизод запомнится навсегда каждому из них. Когда я еще учился в Гарварде, мне довелось прочитать книгу Джона Вебстера «Белый дьявол». Это жуткое сочинение семнадцатого века просто кишит всевозможными чертями, демонами и оборотнями, и все они – люди. Я верил в то, что мистер Смит – это тоже что-то вроде демона, но в человеческом обличье. Причем самый худший вариант.

    Нам приходилось раздвигать густые ветви кустарника, чтобы продвигаться вперед. Где-то поблизости уже слышался визгливый лай полицейских ищеек. Вскоре я увидел и самих собак: тощие, костлявые, они, натянув поводки, уверенно вели нас к цели.

    Я уже чувствовал, что новое место преступления будет по-своему уникальным. Здесь было удивительно красиво. С горы открывался вид на Монмартр и Сен-Дени. Днем сюда приходило множество людей, чтобы просто погулять, пройтись с собачкой, подышать свежим воздухом и полюбоваться чудесной панорамой. Одним словом, чтобы насладиться жизнью. Парк закрывался в одиннадцать вечера по соображениям безопасности.

    – Там, впереди, – прошептала Сэнди. – Там что-то есть.

    Я увидел, что полицейские и солдаты стояли маленькими группами. Вполне очевидно, что здесь побывал мистер Смит. На траве были выложены «посылки»: с дюжину аккуратных газетных свертков.

    – Мы уверены в том, что это как раз то, что мы ищем? – спросил меня по-французски один из инспекторов по фамилии Фольк. – Что это такое, черт возьми? Он что же, издевается над нами? Это какая-то шутка!

    – Нет, это не шутка, я вам обещаю. Разверните один сверток. Любой, – проинструктировал я француза. Он смотрел на меня, как на ненормального, и не шевелился.

    – Как говорят у вас в Америке, – продолжал Фольк по-французски, – это ваше шоу.

    – А вы умеете говорить по-английски? – поморщился я.

    – Разумеется, – резко буркнул он.

    – Прекрасно. Тогда пошел ты… – я добавил достаточно известный адрес и направился к кучке свертков.

    Наверное, сам мистер Смит назвал бы их подарками. Они оказались различной формы, но каждый бережно и тщательно обернут газетой. Мистер Смит – настоящий артист. Я сразу выделил круглый сверток, в котором, по моим предположениям, должна была находиться голова доктора.

    – Французский мясной магазинчик. Вот лейтмотив сегодняшней ночи. Для него это просто куски мяса, – пробормотал я, обращаясь к Сэнди Гринберг. – Он в открытую издевается над французской полицией.

    Я осторожно развернул газету одного из свертков и ужаснулся:

    – Господи, Сэнди, ты только посмотри! Внутри оказалось не совсем то, что я думал. Это была только половина головы.

    Голова доктора Абеля Санта была осторожно отделена от тела, как самый дорогой кусок мяса, а потом распилена на две части. Лицо было вымыто, кожа аккуратно снята. Теперь нам беззвучно кричала только половина рта доктора, и лишь один глаз отражал момент нечеловеческого ужаса и боли.

    – Да, пожалуй, ты прав. Для него это не более, чем мясо. Как же ты можешь выносить то, что каждый раз ты оказываешься прав, когда речь идет о нем? – удивилась Сэнди.

    – Я не могу, – прошептал я. – Я совсем этого не выношу.

    Седан ФБР остановился в пригороде Вашингтона, чтобы забрать Кристину Джонсон из ее квартиры. Она уже была готова и ждала машину, заняв «боевой пост» у входной двери. Кристина нервно обхватила себя руками. В последнее время этот жест стал привычным. Она постоянно находилась на грани нервного срыва, постоянно боялась, что ей сообщат страшную новость. Сейчас она уже выпила два стакана красного вина и с трудом заставила себя остановиться.

    Торопливо подходя к спецмашине, она оглянулась вокруг: не дежурит ли у ее дома какой-нибудь назойливый репортер? Они напоминали ей гончих, взявших кровавый след зверя. Всегда настойчивые, упорные и частенько просто бесчувственные.

    Из машины тут же вышел чернокожий агент и открыл дверцу для Кристины. Она знала его. Это был Чарльз Дэмпьер, умный и милый человек.

    – Добрый вечер, миссис Джонсон, – произнес он вежливо, совсем как ее собственный ученик. Ей даже показалось, что она ему понравилась. Правда, Кристина уже давно привыкла к тому, что нравится мужчинам.

    – Спасибо, – поблагодарила она Чарльза, устраиваясь на сиденье светло-серой кожи. – Добрый вечер, ребята, – поприветствовала она Чарльза и водителя, которого звали Джозеф Денжо.

    Во время поездки никто из троих не разговаривал. Очевидно, агенты получили инструкцию не болтать по пустякам, если только сама Кристина не заведет безобидной беседы. «В каком же странном и холодном мире приходится жить этим людям, – рассуждала Кристина. – Похоже, что теперь я и сама поселилась в нем. И мне это очень не нравится».

    Перед приездом агентов Кристина решила принять ванну. Она забралась в теплую воду с бокалом вина и, нежась, вспоминала свою жизнь. Кристина хорошо понимала себя, все свои положительные и отрицательные черты характера. Она знала, что никогда не спрыгнула бы с высоты, чтобы избежать тупика. Когда дело доходило до принятия серьезных решений, миссис Джонсон немного трусила. Но это в прошлом. Ведь внутри она была несколько диковата, причем в самом хорошем смысле этого слова. Дикая и необузданная. Сейчас ей вспомнилось, как в первый год супружеской жизни она бросила Джорджа на полгода. Взяла билет до Сан-Франциско и умчалась изучать искусство фотографии. Ей приходилось жить в крохотном домике в горах. Но тогда одиночество пришлось ей по душе. Молодая женщина нуждалась в свободном времени. Там она могла сколько угодно долго обдумывать свои серьезные проблемы и по-настоящему оценить красоту природы, находясь наедине с ней целые дни напролет. Да еще с фотоаппаратом.

    Затем она вернулась к Джорджу, некоторое время была простой учительницей, и вскоре ее пригласили на работу в школу Соджорнер Трут директором. Может быть, ей исключительно нравилось общение с детьми. Так или иначе, она с восторгом восприняла эту новость. Господи, как жеона любила детей! И им тоже нравилось общаться с ней. Как же хотелось Кристине иметь своих собственных малышей!

    О многом она вспоминала сегодня. Возможно, подействовал поздний час или второй стакан «мерло». Темный «форд» мчался по пустынным улицам. Маршрут хорошо известен. Именно так каждый день Кристина путешествовала от своего дома в Вашингтон. Сначала она подумала, что это не слишком разумно, но потом успокоилась, решив, что полицейские ребята знают свое дело.

    Время от времени она посматривала на дорогу позади: не преследует ли их другая машина. Это было очевидной глупостью, но Кристина не могла сдержать себя.

    Она сама теперь стала частицей очень важного и опасного дела, которое занимало все первые страницы газет. А репортеры совсем потеряли совесть и не давали ей прохода. Как будто ее личная жизнь могла стать достоянием общественности! Они дежурили у школы и домогались сведений у всех учителей. Бесконечные звонки домой так утомили Кристину, что ей пришлось сменить номер.

    Где-то рядом взвыла сирена полицейской машины, а может быть, скорой помощи. Этот звук вывел Кристину из раздумий и вернул в реальность. Она вздохнула. Ну, вот, почти уже приехали.

    Она закрыла глаза и сделала несколько глубоких вдохов, опустив голову на грудь. Она так устала за последние дни, и теперь чувствовала, что ей не мешало бы хорошенько выплакаться.

    – С вами все в порядке, миссис Джонсон? – заволновался Дэмпьер. «Наверное, у него на затылке тоже глаза есть, – подумала Кристина. – Он все вокруг видит. Впрочем, это даже хорошо».

    – Все прекрасно, – она открыла глаза и улыбнулась. – Я немного утомилась, вот и все. Встаю рано, а ложиться приходится за полночь.

    – Простите, но в другое время мы бы не смогли за вами приехать, – после секундного колебания пояснил Дэмпьер.

    – И за это вам спасибо, – прошептала Кристина. – Вы так добры ко мне, и я чувствую, что мне с вами легко. А вы отличный водитель, – добавила она, взглянув на Денжо, который все это время молчал, а теперь не мог сдержать смеха.

    Седан въехал на крутой подъем и подкатил к госпиталю с заднего хода. Теперь Кристина знала, что сюда привозят больных на машинах скорой помощи. Только сейчас она обратила внимание, что снова обхватила себя руками. Эта поездка от начала до конца казалась ей какой-то нереальной.

    Оба агента проводили ее наверх, до самой двери, где и остановились. В палату Кристина вошла одна.

    Она тихонько закрыла за собой дверь и прислонилась к ней, чувствуя, как тревожно бьется в груди сердце.

    – Здравствуй, Кристина, – произнес Алекс, и она тут же подлетела к нему и обняла его крепко-крепко. И все в этом мире стало вдруг добрым и приветливым. Она сразу почувствовала себя намного лучше, потому что жизнь внезапно снова обрела смысл.

    Как только я вернулся в Вашингтон, в то же утро я решил снова наведаться в дом Кросса на Пятой улице. Мне было необходимо еще раз просмотреть все записи о Сонеджи. Меня не покидало чувство, что Алекс Кросс знал нападавшего, что ему когда-то раньше приходилось встречаться с этим человеком.

    Проезжая по переполненным транспортом улицам города, я снова мысленно перебирал все имеющиеся у нас улики. Первым значительным фактом можно было назвать, пожалуй, то, что спальня, в которой произошло нападение на Алекса, практически оставалась в полном порядке. Мало что было потревожено или сдвинуто в комнате, ни о каком хаосе и говорить не приходилось. Следовательно, можно было смело делать вывод, что преступник контролировал себя, то есть находился в состоянии так называемой «холодной ярости».

    Другим существенным фактом оставалось чрезмерное количество нанесенных увечий. Кросса ударили с десяток раз, прежде чем решились в него выстрелить. На первый взгляд, это противоречит первому обстоятельству, свидетельствующему о полном хладнокровии преступника. Но, если вдуматься хорошенько, то никаких вопросов здесь быть не может. Становится очевидным то, что преступник просто ненавидел Кросса.

    Проникнув в дом, неизвестный начал действовать точно так лее, как на его месте поступил бы Сонеджи. Он спрятался в подвале. Затем он повторил то же самое, что уже когда-то делал сам Гэри. Никакого оружия на месте преступления найдено не было, значит, у нападавшего прекрасно работала голова. Кроме того, он не стал забирать из спальни Кросса никаких «сувениров».

    Был найден полицейский жетон Алекса Кросса. При этом его положили в печь так, чтобы при обыске он мог быть легко найден. О чем это могло нам говорить? Может быть, о том, что преступник гордился совершенным?

    И, наконец, я стал снова обдумывать то, что больше всего потрясло меня с самого начала, когда я только очутился в доме Кросса, и что не давало мне покоя все это время.

    Нападавший оставил в живых и семью Кросса, и его самого.Даже если бы Алекс умер потом, на больничной койке, неизвестный покидал дом в твердой уверенности, что Алекс еще дышит.

    Зачем ему это понадобилось? Он мог запросто убить Кросса. Может быть, это являлось частью его плана? Если да, то какого?

    Надо решить эту проблему, разгадать эту загадку, и тогда все дело можно будет считать расследованным.

    В доме было тихо. Здесь царили грусть и пустота. Так бывает в каждом доме, если теряется какая-то его значительная составная часть.

    Я увидел, как усердно трудится на кухне Бабуля Нана. Дом наполнился приятными запахами горячего свежего хлеба, жареного цыпленка и вареного картофеля. Я сразу почувствовал себя спокойно и уверенно. Однако бабушка была так занята своей стряпней, что я не осмелился тревожить ее.

    – Как она себя чувствует? С ней уже все в порядке? – поинтересовался я у Сэмпсона. Он согласился встретиться со мной в доме Алекса, хотя по его грозному виду я понял, что он еще сердится на меня за то, что я оставил расследование на пару дней.

    Джон неопределенно пожал плечами:

    – Она никак не может свыкнуться с мыслью, что Алекса нет дома, если ты это имел в виду. Ну, а если он умрет, то я вообще не знаю, что с ней случится.

    Мы молча поднялись по лестнице на второй этаж. Когда мы шли по коридору, я увидел, как из ванной навстречу нам вышагивали дети Кросса.

    Официально я не был с ними знаком, хотя много слышал об этих прелестных малютках. Оба ребенка были симпатичными, хотя на их лицах до сих пор оставались следы жестоких побоев. Видимо, свою внешность они унаследовали от Алекса. Те же ясные глаза, тот же умный проницательный взгляд.

    – Это мистер Пирс, – представил меня Сэмпсон. – Он наш друг, один из «хороших парней».

    – Мы работаем вместе с Сэмпсоном, – пояснил я. – И я стараюсь помочь Джону, как могу.

    – Это правда, дядя Джон? – тут же усомнилась в моих словах девочка. Мальчик молча стоял рядом. Он не сердился на меня, но, видимо, всегда сторонился незнакомых людей. В его больших карих глазах я снова увидел его отца.

    – Да, он действительно работает вместе со мной, – подтвердил Сэмпсон. – И это у него неплохо получается, – неожиданно добавил он. Надо сказать, что своим комплиментом Джон меня немало удивил.

    Дженни подошла поближе ко мне. Это была очень красивая девочка, даже несмотря на то, что у нее оставался громадный синяк на щеке и на шее. Наверное, ее мать была просто очаровательна.

    Она протянула ладонь, и я пожал ее маленькую ручку:

    – Ну, конечно, ты не можешь быть таким же хорошим, как мой папочка, – авторитетно заявила она, – но можешь пока что пользоваться его спальней. Но только, – тут же спохватилась она, – пока он не вернулся.

    Я поблагодарил Дженни и уважительно кивнул Деймону. После этого я полтора часа провел в комнате Алекса, заново перечитывая все его наблюдения относительно Гэри Сонеджи. Я искал помощника Сонеджи, его напарника.Записи были сделаны четыре года назад. Я был уверен в том, что тот, кто напал на Кросса, сделал это умышленно. Здесь не могло быть никакой случайности. Более того, должна была найтись четкая связь с Сонеджи, который, правда, всегда утверждал,что работает в одиночку. Вот тут оставалась серьезная загвоздка, и специалисты по психологическим портретам в Куантико тоже пока что зашли в тупик.

    Когда, наконец, я спустился вниз, то застал Джона на кухне вместе с Бабулей Наной. Здесь было тепло и уютно. Мне тут же представилась Изабелла, которая обожала готовить, и воспоминания о нашей совместной жизни снова нахлынули на меня.

    Нана пронзила меня своим взглядом, таким же живым, как и тогда, в госпитале:

    – А я помню вас, – заявила она. – Ведь это именно вы сказали мне правду. Вы уже подошли к ответу? Вы распутаете эту тайну?

    – Пока у меня практически ничего нет, Нана, – вынужден был я еще раз сказать ей всю правду. – Но я думаю, что Алексу кое-что известно. И у Гэри Сонеджи все это время был помощник.

    Одна мысль не давала мне покоя: кому я могу доверять? Кому я мог бы поверить? Раньше я сразу бы ответил на эти вопросы. У меня была Изабелла.

    На следующее утро в одиннадцать часов мы с Сэмпсоном уже взошли на борт вертолета ФБР, прихватив с собой вещи на пару дней отсутствия.

    – Ну и кто же этот таинственный напарник Гэри Сонеджи? Где мы с ним встретимся? – осыпал меня вопросами Джон во время полета. – Он обрадуется нашему знакомству?

    – Ты его уже видел, – коротко отвечал я.

    Мы прибыли в Принстон незадолго до полудня и тут же отправились к человеку по имени Саймон Конклин. Когда-то Сэмпсон и Кросс допрашивали его. И Алекс даже описывал этот разговор. Тогда детективы приезжали сюда в связи с расследованием дела о похищении двух вашингтонских школьников: Мэгги Роуз Данн и Майкла Голдберга по кличке «Мелюзга». Но в то время никто не обратил особого внимания на отчеты Алекса. Они прошли и мимо ФБР незамеченными. Тогда всех интересовали в первую очередь дети.

    Я жетщательно перечитал записи Кросса несколько раз. Саймон Конклин и Гэри выросли, можно сказать, в одном переулке, в пригороде Принстона. Оба мальчишки считали себя необычными людьми, «высшего сорта», превосходящими всех других детей и большинство взрослых. Гэри называл себя и Конклина «великими». Они чем-то напоминали мне Леопольда и Лэба – двух высокоинтеллектуальных подростков, которые однажды совершили потрясающее убийство в Чикаго.

    Еще будучи мальчиками, Гэри и Саймон решили, что жизнь состоит из небылиц, которые выдумывают люди, стоящие у власти. Другим же остается выбор: либо верить в то, что тебе навязывает общество, и идти этой дорогой, либо писать свою собственную книгу жизни.

    В своих заметках Кросс дважды подчеркнул один факт.Гэри Сонеджи считался одним из самых слабых учеников и в Принстоне, и потом, когда его перевели в школу Пэдди. Конклин же, в противоположность ему, всегда был учеником номер один и без труда впоследствии закончил Принстонский университет.

    В начале первого мы с Сэмпсоном ступили на грязную улочку, по обеим сторонам которой тянулись бесконечные магазины. Этот торговый ряд продолжался до самого Трентона, штат Нью-Джерси. День выдался жаркий и влажный. Краски в витринах поблекли, словно выгорели под лучами беспощадного солнца.

    – Да, пожалуй, университетское образование нашло свое применение, – съязвил Сэмпсон в адрес Конклина, оглядывая второсортные лавки. – Я нахожусь под впечатлением.

    Последние два года Саймон заведовал небольшим магазинчиком с «товарами для взрослых», расположенным в этом не слишком привлекательном торговом центре. Магазин представлял собой крохотное кирпичное здание в один этаж. Входная дверь оказалась выкрашенной черной краской, на которой значилось только два слова: «Для взрослых».

    – Как ты сам относишься к Конклину? Ты его хорошо помнишь? – поинтересовался я, когда мы с Джоном подходили к магазину. Я подозревал, что здесь имеется еще и черный ход, хотя пока что у Саймона не было никаких оснований скрываться от нас.

    – Ну, Саймон, по моему мнению, просто классический урод. В свое время он произвел на меня отвратительное впечатление. Однако сейчас я ничего против него не имею. У него железное алиби на ту ночь, когда на Алекса было совершено нападение.

    – Я в этом не сомневался, – пробормотал я. – Разумеется, об этом надо было позаботиться в первую очередь. Он чересчур умен. Не стоит сбрасывать это со счетов.

    Мы вошли в обветшалый магазинчик со спертым воздухом и предъявили свои значки и удостоверения. Конклин неторопливо вышел из-за прилавка. Это был долговязый, неуклюжий и костлявый мужчина. Его мутные глаза глядели куда-то мимо нас, отчего создавалось впечатление, будто этот человек не в себе. Мне он не понравился с первого же взгляда.

    Конклин носил потертые джинсы и кожаную в заклепках жилетку прямо на голое тело. Если бы я сам не был лично знаком с несколькими весьма эксцентричными типами из Гарварда, я бы подумал, что у этого замухрышки нет и среднего образования. В магазине навалом лежали всевозможные приспособления для пошлого удовлетворения человеческой похоти: вибраторы, искусственные фаллосы, насосы, различные путы и кнуты для садистов и мазохистов. Похоже, Саймон Конклин нашел свое место в жизни.

    – Похоже, я начинаю даже получать удовольствие от таких неожиданных визитов с вашей стороны, ублюдки. Поначалу мне все это очень не нравилось, но я привык. Тебя-то я помню, детектив Сэмпсон, а вот этот прыщ, похоже, новичок. Ты, наверное, жалкая замена Алекса Кросса, угадал?

    – Не совсем, – холодно отозвался я. – Вообще-то меня не очень тянуло навещать эту клоаку, но теперь я понял, что не зря притащился сюда.

    Конклин хрюкнул, и нельзя было понять, сердится он или посмеивается над нами:

    – Значит, не очень хотелось… Но все же пришлось. Как странно. Отсюда напрашивается вывод, что ты на службе у ФБР. Вот теперь, наверное, в самое яблочко.

    Я отвернулся и принялся оглядывать магазин.

    – Эй, там, привет! – окликнул я вошедшего в магазин мужчину, который рассматривал полку с половыми возбудителями. – Ну как, нашел что-нибудь подходящее для сегодняшней оттяжки? Ты, наверное, местный? А я Томас Пирс из ФБР.

    Мужчина пробормотал что-то нечленораздельное себе под нос и вихрем выкатился из магазина, широко распахнув входную дверь и впустив на секунду внутрь небольшую порцию солнечного света.

    – Ах ты! Ну, разве можно так грубо? – снова то ли фыркнул, то ли хрюкнул Конклин.

    – Да, я иногда веду себя довольно прямолинейно, – согласился я.

    Саймон ответил на это протяжным зевком.

    – Когда стреляли в Алекса Кросса, я всю ночь провел со своей подружкой. Уже несколько подонков из вашей когорты разговаривали с Даной. Мы были на вечеринке в Хоупвелле до самой полуночи. У нас масса свидетелей.

    Я устало кивнул:

    – Ладно, а теперь я хочу поговорить кое о чем другом. Это более приятная тема. Что случилось с поездами Гэри? Ну, с теми самыми, которые он выкрал у своего сводного братишки?

    Ухмылка тут же слетела с губ Саймона:

    – Понимаете, я уже утомился от всего этого дерьма. Сколько можно говорить об одном и том же! Я не собираюсь копаться в делах столетней давности. Мы с Гэри считались приятелями, когда нам было лет по двенадцать. После этого мы расстались и никогда больше не виделись. Понимаете? Все. Конец отношениям.А теперь убирайтесь отсюда к чертовой матери.

    Но я заупрямился:

    – Неправда. У Гэри больше не было ни единого друга. Он мог общаться только с «великими», и он искренне считал, что ты – один из них. Он признался в этом Алексу Кроссу. Я полагаю, что вы оставались друзьями до самой смерти Гэри. Вот почему ты так возненавидел доктора Кросса. У тебя был прекрасный повод напасть на него. К тому же имеется весомый мотив для убийства. И ты единственный, кто это сделал.

    Саймон криво усмехнулся:

    – Ну, если вам еще удастся доказать это, то, кажется, не миновать мне тюрьмы. Тогда мне не пройти клеточку «вперед», не дождаться выплаты денег. Игра для меня кончится. Но хрен вам удастся что-либо доказать. Дана. Хоупвелл. Множество свидетелей…Пока, придурки!

    Я вышел из магазина и направился к стоянке. Там я подождал, пока меня догонит Сэмпсон.

    – Что с тобой, черт побери? Почему ты так резко повернулся иушел? – недоумевал Джон.

    – Конклин и есть настоящий лидер, – пояснил я. – А Сонеджи был его жалким последователем.

    Любое полицейское расследование рано или поздно превращается в некое подобие игры в «кошки-мышки». Особенно это относится к сложным и запутанным делам. Правда, сначала требуется определить, кто при этом играет роль кошки, а кто – мышки.

    В течение последующих нескольких дней мы с Сэмпсоном наблюдали за Конклином. Мы не скрывались: пусть знает, что за ним постоянно следят. Пусть помнит, что за каждым углом у него на пути может встретиться наш сотрудник. Мне хотелось проверить, сумеем ли мы таким давлением заставить Саймона совершить какой-нибудь значимый для нас поступок или даже где-то промахнуться и ошибиться.

    В ответ при виде кого-либо из нас Конклин небрежно «салютовал» нам, многозначительно выставив средний палец. Ну что ж, пока все шло, как по расписанию. Мы, по крайней мере, отметились на его «радаре». Теперь он был уверен в том, что мы будем всегда неусыпно нести свою вахту. Было видно, что такое положение дел его сильно нервирует. Однако игра только начиналась.

    Уже через пару дней Джону пришлось вернуться в Вашингтон. Я так и знал, что полицейское начальство не позволит ему беспрепятственно работать над расследованием. Обязательно кто-нибудь влезет и помешает. Правда, кроме всего этого, в Джоне сильно нуждался Алекс Кросс и вся его семья.

    Я остался в Принстоне один, чему, собственно, ничуть не огорчился.

    Во вторник вечером Саймон Конклин вышел из своего дома и куда-то направился. Сначала я следил за ним почти в открытую, потом пересел на «форд», не скрываясь в потоке транспорта, а потом, на подъезде к торговому центру, я внезапно бросил преследование!

    Я тут же вернулся к его дому и припарковал машину в стороне от главной дороги, надежно замаскировав ее между сосен в густых зарослях ежевики. Затем я быстрым шагом вернулся, прекрасно сознавая, что у меня может не оказаться достаточно времени.

    Кругом стояла кромешная тьма. Я тоже не стал использовать никакого искусственного освещения. Сейчас я находился на взводе, был полон энергии и оптимизма. Теперь я четко усвоил свою роль в этой игре. Активно включилось и мое шестое чувство.

    Дом был сложен из кирпича и спереди имел причудливое шестиугольное окно. Старые побитые ставни цвета морской волны хлопали от ветра. До ближайшего жилья отсюда было не менее мили. Никто не видел, как я ловко проник внутрь через дверь кухни.

    Я знал, что Конклин мог тут же вернуться домой, едва заметив, что преследование прервалось. Если, конечно, он умен. Но сейчас это меня не волновало. У меня складывалась теория о том, как Саймону удалось проникнуть в дом Кросса, и теперь я должен был проверить ее.

    Возясь с замком, я вдруг вспомнил о мистере Смите. Ведь тот тоже был одержим изучением людей. Он так же проникал в дома и вообще любил вмешиваться в частную жизнь.

    Внутри дома Конклина стоял отвратительный запах. Создавалось такое впечатление, будто старую прогнившую мебель пропитали потом, а затем вдобавок сунули в жаровню «Макдональдса». Да, нет, наверное, еще хуже того. Я сразу же закрыл нос и рот платком, и только после этого принялся исследовать эту грязную и вонючую берлогу. Теперь меня бы не удивила возможность наткнуться здесь на полуразложившийся труп. Все возможно…

    Каждая комната, каждый предмет тут покрывал густой слой грязи и копоти. Единственное доброе слово, которое я могу произнести в адрес Конклина, так это, наверное, то, что он очень жадный читатель. Открытые книги лежали в каждой комнате, только на его кровати их оказалось с полдюжины.

    Я выяснил, что он увлекался социологией, философией и психологией. Маркс, Юнг, Бруно Бетельгейм, Малро, Жан Бодрийар. Три некрашеных книжных шкафа ломились от книг и журналов всех сортов, распиханных горизонтально. Человеку незнающему могло бы показаться, что здесь кто-то уже произвел обыск.

    Все это ничуть не противоречило тому, что произошло в доме Кросса.

    Над неубранной кроватью со скомканными простынями я увидел фотографию в рамочке, изображавшую известную манекенщицу в обнаженном виде. В области ее восхитительного зада отпечатался поцелуй: розовое пятнышко губной помады.

    Под кроватью я обнаружил винтовку. Модель оказалась той же самой, которую использовал Гэри на вокзале. Мое лицо озарила чуть заметная улыбка.

    Саймон Конклин прекрасно знал, что винтовка в данном случае может являться лишь косвенной уликой. С ее помощью нельзя ничего ни доказать, ни опровергнуть. Саймон наверняка хотел, чтобы ее нашли. Так же, как и полицейский жетон Кросса. Ему нравилось играть с нами. Ему всегда хотелось играть.

    Я опустился по скрипучим ступенькам лестницы в подвал. Приходилось действовать почти наугад: свет в доме включать было страшновато, и пришлось прибегнуть к помощи крохотного фонарика-карандаша.

    В подвале окон не оказалось. Повсюду виднелась пыль, везде висела паутина. Откуда-то неподалеку раздавались звуки капающей воды. С потолка тянулись металлические струны, на некоторых из них висели свившиеся в рулоны фотоснимки.

    Мое сердце тут же заработало с удвоенной скоростью. Первым делом я бросился к фотографиям. В своем большинстве это был сам Конклин, причем раздетый догола и выполняющий какие-то головокружительные упражнения.

    Я поводил лучом фонарика наугад по подвалу. От меня не скрылся ни один уголок. Пол оказался на редкость грязным. Кроме того, здесь молено было увидеть и те громадные камни, которые составляли фундамент дома. Тут же, в подвале, хранилось старое медицинское оборудование и кое-что еще: палки для ходьбы, подставка для хирургических инструментов, кислородная подушка со специальными клапанами и шлангами, уже присоединенными к ней, дозатор глюкозы.

    Мои глаза бесцельно обшаривали комнату, и вдруг, вдали, у самой стены, я увидел нечто, отчего сразу же замер на месте. Там стояла сборная железная дорога с поездами, принадлежавшая Гэри Сонеджи!

    Итак, я находился в доме лучшего и единственного друга Гэри, человека, который напал на Алекса Кросса и его семью в Вашингтоне. Теперь у меня не оставалось сомнений. Я закончил расследование.

    Значит, я превзошел Алекса Кросса.

    Вот и все.

    Момент истины наступил.

    Осталось выяснить только одно: кто же все-таки кошка, а кто – мышка?

    ЧАСТЬ ПЯТАЯ

    ИГРА В «КОШКИ-МЫШКИ»

    С десяток лучших агентов ФБР стояли беспорядочной кучкой на летном поле в Куантико, штат Вирджиния. Прямо за ними готовились к взлету два черных реактивных вертолета. Агенты сегодня были предельно внимательны, сосредоточенны, и на их лицах читалась явная озадаченность.

    Когда я предстал перед ними, то сразу почувствовал, как трясутся у меня ноги. Мне даже показалось, что мои колени стучат друг о друга. Никогда еще я так не нервничал. Я ощущал полную неуверенность и одновременно был одержим работой.

    – Хочу представиться тем, кто еще со мной не знаком, – начал я и замолчал, выдерживая паузу. Но не для эффекта, а снова из-за нервного возбуждения. – Меня зовут Алекс Кросс.

    Агенты посмотрели на меня и убедились, что я физически уже вполне здоров. На мне были свободного покроя штаны цвета хаки и темно-синяя рубашка с длинным рукавом, расстегнутая у воротника. Я специально надел такую, чтобы максимально скрыть синяки и шрамы.

    В последние дни тайны начали раскрываться одна за другой. Мы уже знали о трусливом нападении на мой дом и жестокой расправе с моей семьей, знали и то, кто это сделал. Открылось настоящее имя серийного убийцы мистера Смита. Стала известна вся правда и о сотруднике ФБР Томасе Пирсе. Однако по лицам агентов я догадался, что некоторые из них еще не совсем поняли, кто перед ними сейчас стоит. Они выглядели так, будто мое появление ослепило их.

    Я, конечно, не мог винить их в такой неповоротливости и неспособности моментально оценивать обстановку. Но мне также было известно и другое. Для того, чтобы поймать убийцу-маньяка, мы должны были действовать по хорошо разработанному и продуманному плану.

    – Как вы видите сами, слухи о моей преждевременной кончине были весьма преувеличены. В общем, я сейчас чувствую себя превосходно, – заявил я и даже улыбнулся. Похоже, это растопило лед, и я облегченно вздохнул.

    – Все официальные отчеты из госпиталя Святого Антония, вроде таких, как: «не выживет», «крайне тяжелое состояние», «обычно с такими повреждениями люди не живут и пары дней» – все это, конечно, несколько искажало истину, а иногда и просто ей не соответствовало. Все это делалось исключительно ради Томаса Пирса. Должен сказать, что врачи умышленно сгущали краски. Ну, а если вам надо кого-то обвинить в этом, то за всю программу целиком и полностью отвечает Кайл Крейг, – объявил я.

    – Да-да, можете смело все сваливать на меня, – подтвердил Кайл, стоявший возле меня вместе с Джоном Сэмпсоном и Сондрой Гринберг из Интерпола. – Алекс поначалу не был со мной согласен. Он вообще сопротивлялся и не хотел даже участвовать в моей программе, если, конечно, мне не изменяет память.

    – Все верно, но потом я согласился и теперь стою перед вами. И в это дело уже влип по самые брови. Скоро и вы окажетесь в таком же положении. Мы с Кайлом расскажем вам все до мельчайших подробностей.

    Я набрал полную грудь воздуха и продолжал, чувствуя, как нервное напряжение уходит само собой:

    – Четыре года назад выпускник медицинского факультета Гарварда обнаружил, что его возлюбленная убита в их квартире в Кембридже. По крайней мере, так считала местная полиция. Позднее то же самое было подтверждено и сотрудниками ФБР. Но позвольте мне рассказать вам, что же произошло на самом деле. Так считаем я и Кайл. Вот что случилось в ту страшную ночь в Кембридже.

    Тот вечер Томас Пирс провел в кабачке Джиллиана вместе со своими друзьями-однокурсниками, празднуя окончание учебы. Все это происходило в Кембридже. Веселье продолжалось до двух часов ночи.

    Томас приглашал и Изабеллу присоединиться к их компании, но молодая женщина отказалась, разрешив Томасу одному отметить с товарищами свое торжество. В общем, он заслужил такой отдых. Тем же вечером в квартиру, где жили Томас с Изабеллой, наведался доктор Мартин Строу. Впрочем, его визит не был сюрпризом: он приходил к Изабелле уже в течение полугода. Одним словом, у молодых людей был самый настоящий роман. Мартин даже пообещал ради Изабеллы оставить жену и детей.

    Женщина уже спала, когда Пирс вернулся домой на Инман-стрит. Он сразу понял, что здесь до него успел побывать доктор Строу. Пирс и раньше видел Изабеллу в компании с доктором. И ему несколько раз даже удавалось проследить за влюбленной парочкой.

    Когда Томас отпер входную дверь, он каждой клеточкой своего организма почувствовал, что Мартин Строу был здесь. Доктор пользовался неизменно одним и тем же одеколоном. Томасу хотелось орать и беситься одновременно. Ведь он сам никогда не изменял Изабелле, даже подобной мысли себе не мог представить!

    Изабелла крепко спала на огромной кровати. Томас простоял над ней некоторое время, но женщина даже не пошевелилась. Томас любил смотреть на спящую Изабеллу. Она всегда казалась невинной, как маленькая девочка. Как же он ошибался!

    Томас сразу догадался, что его возлюбленная пила вино с доктором. С того места, где он стоял, отчетливо различался сладкий аромат.

    Кроме того, специально для Мартина она надушилась самыми любимыми духами Томаса! Это были «Жан Пату». Такой дорогой флакончик подарил ей Пирс на рождество полгода назад.

    И Томас расплакался. Тихо, почти беззвучно, закрыв лицо ладонями.

    Длинные волнистые огненно-рыжие волосы Изабеллы разметались по подушке. И все это тоже для Мартина Строу!

    Доктор всегда ложился с левой стороны кровати. У него была искривлена носовая перегородка, и ей следовало серьезно заняться, но он всякий раз откладывал операцию. Правая ноздря у него практически не функционировала.

    И Томас Пирс был прекрасно осведомлен об этом. Он долгое время изучалСтроу, пытался понять его самого и его так называемую «человечность».

    Но теперь Томас понял, что пришла пора действовать. Больше ждать и изучать предательское поведение людей он не мог.

    Он бросился на кровать и придавил Изабеллу всей своей массой. Инструменты были уже наготове. Она пыталась сопротивляться, но он достаточно быстро справился с хрупкой женщиной. Он ухватил ее длинную лебединую шею двумя руками и принялся душить, засунув при этом ступни под матрас, чтобы удержать равновесие.

    Во время борьбы у Изабеллы обнажилась грудь, и Пирс сразу вспомнил, насколько сексуальна была его возлюбленная. «Женщина идеальной красоты» – так он называл ее, а когда они были вместе, про них говорили: «пара, совершенная во всем» или «Ромео и Джульетта в масштабах города Кембриджа». Какая чушь! Вранье и лицемерие! Грустная сказка с плохим концом. Только слепые не смогли разглядеть страшной правды! Она вовсе не любила его, только он был предан ей на всю жизнь. Да, он чувствовал, что только она одна во всем мире будет существовать для него.

    Томас Пирс посмотрел на Изабеллу. Сейчас глаза ее напоминали мутные зеркала, а рот открылся, хотя она не могла произнести ни звука. Но кожа до сих пор оставалась шелковистой и такой приятной на ощупь!

    Хотя женщина была беззащитна, она находилась в сознании и понимала, что происходит. Она знала, что натворила. И теперь пришло возмездие.

    – Я и сам не соображаю, что делаю, – признался Пирс. – Мне кажется, что я вышел из собственного тела и наблюдаю за происходящим как бы со стороны. И все же… Я даже передать тебе не могу, насколько живым я себя сейчас ощущаю.

    Во всех газетах, журналах новостей, по телевидению и радио передавали сообщения о том, что произошло. Журналисты не стеснялись в мелочах, описывая кровавые события ночи. Но только никто из них не мог даже и знать о том, что это такое: смотреть в глаза любимой женщины и убивать ее.

    Он вырезал сердце из ее груди.

    Он держал его в руках, пока оно еще билось, и наблюдал, как оно умирает.

    После того, как мышцы перестали сокращаться, он пронзил его стрелой от подводного ружья.

    Итак, он именно пронзил ее сердце. А ведь «Пирс» и означает «пронзать». Таким образом, ему показалось, что он оставил напоминание о себе. Улику, если хотите. Это было первым и главным доказательством его вины.

    Затем Пирсу почудилось, что он чувствует и почти видит, как дух Изабеллы покинул ее тело. Прошло мгновение, и ему померещилось, будто его собственная душа тоже попрощалась с этим миром. Он искренне считал, что в ту ночь он умер вместе со своей возлюбленной.

    И в это же время в Кембридже родился мистер Смит.

    Томас Пирс и стал мистером Смитом.

    – Итак, Томас Пирс и есть мистер Смит, – закончил я свою историю, после чего снова обратился к агентам ФБР, собравшимся в Куантико: – Если кто-то из вас еще не верит в это, пусть хоть немного, отбросьте прочь все свои сомнения. Это может быть опасно и для вас самих и для ваших товарищей по команде. Пирс – это Смит. Он уже убил девятнадцать человек, и будет продолжать убивать.

    Здесь мне пришлось прерваться, потому что у агентов появился вопрос. Если точнее, вопросов у агентов было несколько, но я не мог винить их, потому что сам поначалу состоял из одних вопросительных знаков.

    – Можно мне вернуться немного назад? Так все же, было или нет нападение на вашу семью? – интересовался молоденький агент со стрижкой «ежик». – Ваши увечья были официально освидетельствованы?

    – Да, на мою семью действительно было совершено нападение. По непонятным пока для нас причинам преступник остановился перед убийством. Сейчас мои родные выздоровели. Поверьте, мне необходимо все выяснить до конца, понять психологию нападавшего. И больше, чем даже всем вам. Я хочу заполучить этого негодяя, кем бы он ни оказался.

    Я поднял повыше загипсованную руку, чтобы ее стало видно всем окружающим:

    – Одна пуля попала мне в запястье. Вторая в живот, но она прошла навылет. Правда, печеночная артерия не была задета, как сообщалось официально. Да, я был похож на развалину, но зато сердце у меня работало прекрасно, и никогда аппараты не показывали сердечную недостаточность. Все это было выдумано исключительно для Пирса. Кайл, может быть, ты попробуешь залатать те дыры, которые сам же и изобрел?

    Да, этот грандиозный план был придуман Крейгом, и теперь настала его очередь говорить с агентами:

    – Алекс абсолютно прав относительно Пирса. Это хладнокровный убийца, и то, что мы собираемся сделать сегодня, очень опасно. Наша операция несколько необычна, но обстоятельства оправдывают ее. Вот уже несколько недель Интерпол и ФБР пытаются расставить капканы на неуловимого мистера Смита, который и есть, как мы полагаем, Томас Пирс, – напомнил еще раз Кайл. – Нам пока не удалось поймать его с поличным, и мы теперь не хотим делать ничего такого, что могло бы спугнуть его или заставить сбежать.

    – Это ужасный тип, просто сукин сын какой-то. Я вам могу немного о нем рассказать, – вступил в разговор Сэмпсон, стоявший рядом со мной. Он пытался успокоиться, и я понимал, каких трудов ему стоит сейчас казаться хладнокровным. – Этот негодяй чертовски осторожен.Когда мы работали вместе, он ни разу не оступился и не оговорился. Он играет свою роль идеально.

    – Так же, как и ты, Джон. – Кайл позволил себе похвалить Сэмпсона. – Дело в том, что детектив Сэмпсон уже все знал о Пирсе, а их сотрудничество было нашей очередной уловкой, – пояснил он.

    За несколько часов до нашей сегодняшней встречи Сэмпсон находился вместе с Пирсом в Нью-Джерси. Конечно, он успел немного узнать повадки Томаса. Но лучше всего с ним были знакомы Кайл и сотрудница Интерпола Гринберг, которая даже составляла его психологический портрет, и теперь приехала к нам, чтобы участвовать в предстоящей операции.

    – Что изменилось в его поведении, Сондра? – поинтересовался Крейг. – Что ты сама успела заметить?

    Инспектор Интерпола была высокой привлекательной женщиной, умеющей произвести впечатление. Она занималась расследованием дела мистера Смита в Европе вот уже два года.

    – Томас Пирс – очень надменный, высокомерный ублюдок, поверьте мне. Он открыто издевается и смеется над нами. Он на сто процентов уверен в себе и в своем превосходстве над всеми. Но он очень нервный и действительно осторожный. Хотя иногда бывает и такое, что он не оглянется лишний раз, поскольку знает, что никогда не совершает ошибок. Мне в последнее время стало казаться, что он действительно не человек. Но, скорее всего, он вот-вот должен взорваться. Действует давление, которое мы начали оказывать на него.

    – Да, и все это уже становится очевидным, – подхватил Кайл. – Вначале Пирс работал исключительно хладнокровно и спокойно. Он легко обводил нас вокруг пальца. Он был настоящим профессионалом, как, впрочем, и все здесь присутствующие. Никто из кембриджской полиции и подумать бы не мог, что именно он убил Изабеллу Калайс. Просто поразительно, какое горе он сумел изобразить после ее смерти!

    – Он великолепный актер, дамы и господа! – снова заговорил Сэмпсон. – И умен, как сто тысяч чертей. Кроме того, Томас – отличный следователь. У него утонченные инстинктивные чувства, и он умеет предельно сосредоточиться. Он все выполняет на «отлично», а теперь добрался и до Конклина. Мне кажется, он решил соперничать с Алексом.

    – Присоединяюсь к твоему мнению, – кивнул Кайл, глядя на Джона. – Пирс – натура крайне сложная. Вероятно, мы не знаем еще и половины правды о нем. Вот что пугает меня!

    Кайл впервые решил привлечь меня к разоблачению мистера Смита еще до того, как Сонеджи устроил пальбу на вокзале. Затем мы долго беседовали с ним в Куантико, когда я привозил кошку Рози на проверку. Я стал работать у него, но неофициально. Я помогал составлять психологический портрет Томаса Пирса вместе с Сондрой Гринберг. Когда же на меня было совершено нападение, Кайл немедленно выехал в Вашингтон. Однако все оказалось не настолько серьезным, как это потом представила пресса. Впрочем, мы сами этого хотели по уже известным причинам.

    Но Кайл решил рисковать по крупному. До сих пор Пирсу все сходило с рук безнаказанно. А что, если подключить его к расследованию моегодела? Тогда появилась бы возможность одновременно и наблюдать за ним, и оказывать на него известное давление. Кайл считал, что Пирс не сможет отказаться от такого выгодного предложения. Это бы тешило его эго и укрепило бы и без того впечатляющую самоуверенность.

    – Пирс должен оступиться в самое ближайшее время, – напомнила Сондра Гринберг. – Поверьте моим словам. Я, конечно, не могу сказать точно, что сейчас происходит у него в голове, но он исчерпал уже все свои лимиты.

    Я был полностью согласен с Гринберг:

    – Могу даже предположить, что произойдет в недалеком будущем. Две личности начинают снова сливаться воедино. Сейчас идет процесс уменьшения роли Томаса Пирса. Мне кажется, что Пирс заставит мистера Смита уничтожить Саймона Конклина.

    Сэмпсон наклонился ко мне и прошептал в самое ухо:

    – Я считаю, что тебе уже пора познакомиться и с мистером Пирсом, и с мистером Смитом.

    Итак, приближался момент развязки. Во всяком случае, мы все на это рассчитывали.

    В Принстоне к семи вечера все было уже готово. Нам казалось, что мы продумали каждую мелочь, каждую деталь предстоящей операции.

    Как Пирсу удалось завершить свой обряд черной магии, остается неизвестным. Свидетелей не осталось, поскольку все они умерли.

    Кайл Крейг боялся, что мы никогда не поймаем Пирса и никогда не сумеем задержать его более чем на сорок восемь часов. Кайл был убежден в том, что Пирс не только умнее Сонеджи, но и гораздо смекалистей любого из нас.

    Поначалу Кайл никак не хотел впутывать Пирса в расследование дела мистера Смита, но в конце концов ему пришлось сдаться. Кайл начал наблюдать за Пирсом, прислушиваться к нему и постепенно стал понимать, что Пирс непосредственно связан с мистером Смитом, по крайней мере, в убийстве Изабеллы Калайс.

    Однако Пирс действовал крайне осторожно и никогда не совершал ошибок. Он всегда тщательно заметал следы. Затем произошло нечто непредвиденное. Пирса видели во Франкфурте в тот же самый день, когда был похищен человек. Предположительно, Томас в это время должен был находиться в Риме.

    Но и этого было достаточно, чтобы Кайл одобрил обыск в квартире Пирса в Кембридже. И хотя ничего подозрительного найдено не было, Крейг не сдавался. Он подключил к работе экспертов по компьютерам. Они и раньше предполагали, что Пирс отсылает сообщения от Смита себе самому, но никаких прямых доказательств у них пока не было. Затем Пирса видели в Париже в тот самый день, когда пропал доктор Абель Сант. Правда, в своих дневниках Томас утверждал, что весь день пробыл в Лондоне. И хотя это открытие произошло случайно, теперь Кайл был уверен в том, что Пирс и есть знаменитый убийца.

    Как, впрочем, считал и я сам.

    Теперь нам требовались неопровержимые доказательства.

    Около полусотни агентов ФБР работали в тот вечер в Принстоне, городе, который казался самым последним местом во всем мире, где могло бы произойти интригующее убийство или появиться известный преступник.

    Сэмпсон и я замерли в ожидании, сидя в темном седане на тихой улочке. Хотя мы не являлись членами основной группы наблюдения, но оставались поблизости.

    Мы не отдалялись от Пирса больше чем на одну-две мили. Сэмпсон чувствовал себя неуютно и был особенно раздражителен. То, что должно было разрешиться сегодня, имело для него большое значение. Слишком много всего он имел лично против Пирса.

    У меня имелась и своя причина находиться сейчас здесь, в Принстоне. Мне хотелось самому поговорить с Саймоном Конклином, чтобы выяснить кое-что. К сожалению, сейчас между нами встал Томас Пирс.

    Итак, мы находились в нескольких кварталах от гостиницы «Мариотт», где остановился Пирс.

    – Ну и план! – покачал головой Сэмпсон, пока мы сидели в машине.

    – ФБР уже пыталось поймать его. Кайл считает, что его программа сработает. Он чувствует, что Пирс никак не может успокоиться насчет расследования моего дела. Для него это как бы заключительное испытание. Кто его знает?

    Глаза Сэмпсона сузились. Я узнал этот острый, понимающий взгляд:

    – А тебе самому так и не пришлось принять участия во всем этом дерьме, да?

    – Ну, я только высказал предположение, что Томас согласится на это расследование, хотя бы ради собственного эго. Кроме того, я прекрасно знаю, насколько самоуверен Пирс, и это тоже помогает ему уходить от нас.

    Джон закатил глаза. Эта привычка у него выработалась еще тогда, когда нам было лет по десять.

    – Да, возможно, все это так. Но, между прочим, он еще больший зануда, чем ты, и работать с ним еще сложнее, чем с тобой. Просто дерьмо какое-то, если тебе нужно уточнение.

    Ночь черным одеялом опускалась на университетский городок, а мы продолжали мужественно ждать в автомобиле. Меня снова и снова пронзало ощущение «дежа вю». Джон Сэмпсон и Алекс Кросс поджидают преступника на своем боевом посту.

    – А ты все еще любишь меня? – ухмыльнулся Джон. Он не так уж часто становится легкомысленным, но когда на него это находит – берегись! – Ты меня любишь. Шоколадка?

    – Конечно, громила, – заверил я, аккуратно кладя ему ладонь на бедро.

    Он ударил меня в плечо, и довольно сильно. У меня сразу же онемела рука, а пальцы свело. Да, этот парень умеет драться!

    – Я хочу сам разделаться с Томасом Пирсом! – вдруг заорал Сэмпсон. – Сам!

    – Разделаемся с Томасом Пирсом! – тут же подхватил я. – И с мистером Смитом тоже!

    – Так разделаемся же! – орали мы вместе нараспев. И тогда я понял: все понемногу становится на свои места.

    Ура!

    Мы снова вместе!

    Томас Пирс ощущал себя непобедимым. Его просто никто не мог остановить.

    Он ждал и не двигался, словно впал в транс. Сейчас ему вспомнилась Изабелла. Он почти видел ее прекрасное лицо, ее милую улыбку. Откуда-то издалека донесся ее голос. Пирс не шевелился до тех пор, пока в комнате не зажегся свет и перед ним не предстал Саймон Конклин.

    – В доме незнакомец, – зашептал Томас. – Ничего не напоминает? Ты уже догадываешься, о чем пойдет речь, Конклин?

    В лоб вошедшему почти упирался «магнум» калибра 357. Если сейчас пистолет выстрелит, то труп свалится прямо у входной двери и покатится по ступенькам веранды.

    – Какого…? – в ярком свете глаза Конклина часто моргали. Затем они привыкли к освещению и стали злыми. – Это незаконно! – взвыл Саймон. – Вы не имеете никакого права находиться в моем доме! Убирайтесь отсюда ко всем чертям!

    Пирс не смог сдержать улыбку. Да, он очень ценил всевозможный юмор, хотя иногда он больше раздражал его. Томас поднялся с кресла, в котором так удобно устроился, не опуская при этом пистолета.

    В гостиной было не слишком много места для свободного перемещения. Вся комната была завалена пачками газет, книгами и журналами. При этом каждая пачка имела свой номер и была рассортирована по числам и темам. Томас был уверен, что Саймон совсем не так прост, как кажется, и эта с виду захламленная квартира имеет свой собственный порядок.

    – Вниз, – коротко приказал он Конклину. – Мы спускаемся в твой подвал. Да, да, именно в подвал.

    Томас Пирс заблаговременно позаботился обо всем: свет в подвале уже горел. В заваленной всяким мусором комнатке, в самом ее центре, стояла старая кушетка. Для этого Пирсу пришлось распихивать по углам книги. Здесь в основном собиралась научно-фантастическая литература и пособия по выживанию в современном мире.

    У Пирса были серьезные подозрения относительно того, что безумие Конклина как-то связано с гибелью человеческой расы. Такой вывод он сделал, увидев огромное количество книг, журналов и газет, посвященных этой теме. На стене подвала висела обложка научного журнала со словами: «Изменение пола у рыб: взгляд на синхронных и последовательных гермафродитов».

    – Какого черта? – завопил Конклин, увидев перестановку, совершенную Пирсом.

    – Опять то же самое! Все говорят одно и то же! – возмутился Томас, и с такой силой пихнул Конклина, что тот споткнулся и чуть не скатился вниз по лестнице.

    – Ты думаешь, что я тебя испугался? – вдруг ощерился Конклин. – Ничуть!

    Пирс только кивнул и прищурился:

    – Я хорошо тебя слышу, только этот вопрос я не намерен сейчас обсуждать.

    Он снова ткнул Конклина в спину, и тот пролетел остаток лестницы одним махом.

    Пирс медленно спустился по ступенькам и остановился у кучи книг:

    – Ну, а теперь? Теперь-то ты начинаешь меня бояться?

    Он, что есть силы, ударил Конклина по голове своим «магнумом», и хладнокровно наблюдал, как по виску жертвы потекла струйка крови:

    – Уже начал бояться? – грозно повторил он. Нагнувшись, Томас прошептал почти в самое ухо Саймона:

    – Ты ничего не смыслишь в боли. Это мне хорошо известно. Да и смелости у тебя нет. Ведь это ты забрался в дом Кросса, но тебе не хватило храбрости довести дело до конца. Ты не смог убить ни Алекса, ни его семью. Ты просто обделался и провалил все. Вот это я знаю наверняка.

    Томас Пирс наслаждался моментом. Сейчас ему было интересно узнать, чем живет Конклин и что придает ему силы. Ему хотелось «изучить» Саймона, понять его «человечность». Если он что-то выяснит, то лучше поймет и самого себя.

    – Во-первых, я хочу от тебя услышать четкое признаниев том, что это именно ты залез в дом Алекса Кросса, – зашипел Пирс в лицо Саймону. – Ты это сделал!И сейчас расскажешь мне об этом сам. То, что ты произнесешь здесь, не будет использовано против тебя и не прозвучит в зале суда. Все останется только между нами.

    Саймон Конклин посмотрел на него, как на сумасшедшего. В этом он был прав.

    – Да ты свихнулся. И ничего ты мне не сделаешь. И при чем тут суд? – заверещал Коклин.

    Теперь глаза Пирса округлились от удивления, как будто из них двоих ненормальным был именно Саймон:

    – Разве я только что тебе не объяснил? Ты вообще-то меня слушал? Или я тут сам с собой разговариваю? Для их суда это не будет иметь значения. А сейчас вершится мой собственный суд. Пока что ты явно проигрываешь дело, Простачок Саймон. Хотя ты, в общем-то, достаточно умен. Я даже уверен, что в ближайшем будущем ты все же проявишь свою сообразительность.

    В этот момент Саймон Конклин увидел скальпель, направленный на его грудь, и чуть не задохнулся от ужаса.

    – Смотри на меня! Ты можешь сосредоточиться и выслушать? Я не агент ФБР. Сейчас мне очень важно услышать ответы на мои вопросы. И ты должен говорить только правду. Ведь это ты был в доме Кросса! Ты напал на него. Давай начнем с этого.

    Быстрым и ловким движением левой руки Пирс легко поднял лежащего на полу Конклина. Тот был поражен физической силой этого психопата.

    Пирс отложил в сторону скальпель и прикрутил Конклина к кушетке при помощи заранее приготовленной веревки.

    Как только Конклин оказался в беспомощном положении, Пирс нагнулся поближе к нему и зловеще проговорил:

    – А вот тебе одна новость: мне вовсе не понравилось, что ты считаешь себя выше остальных. Поверь мне, ты никого еще не превзошел. Но кто ты такой, я еще до конца не выяснил, и это меня даже забавляет. Ты прекрасный образецдля исследования, Конклин. И сейчас я покажу тебе нечто такое, от чего мурашки побегут по коже.

    – Нет! Не надо! – завопил Саймон. Он был абсолютно беззащитен, в то время как Пирс сделал первый надрез на его груди. Конклин не мог поверить в происходящее и издал еще один душераздирающий крик.

    – Ну, может быть, теперь ты сумеешь сосредоточиться, Саймон? Ты видишь, что вон там стоит? Это твой собственный магнитофон. Я просто хочу услышать твою исповедь. Расскажи мне подробно о том, что произошло в доме Алекса Кросса. Для меня это очень важно.

    – Оставь меня в покое! – произнес Конклин слабеющим голосом.

    – Нет! Вот уж этого ты у меня не выпросишь. Я теперь ни за что на свете тебя не оставлю. Ну, хорошо, давай пока забудем и про скальпель, и про магнитофон. Сосредоточься хотя бы вот на этом.Самая обыкновенная баночка кока-колы. Между прочим, твоя баночка.

    Он хорошенько потряс ярко-красную банку, потом откупорил ее с характерным громким хлопком. После этого он схватил прядь длинных жирных волос Конклина и оттянул его голову назад, придвинув при этом безобидную баночку к самым ноздрям своей жертвы.

    Газировка яростно зашипела, и коричневая пенистая жидкость рванулась вверх из банки. Она выстрелила прямо в нос Конклину, быстро добираясь до самого мозга. Это был знаменитый трюк, применяемый на военных допросах. Исключительно болезненный и работающий всегда безотказно.

    Саймон Конклин зашелся в кашле. Он задыхался, захлебываясь в пене.

    – Я надеюсь, ты уже успел оценить мою изобретательность? Впрочем, я умею работать с любым предметом, который может оказаться под рукой в самой обыкновенной квартире. Так ты готов исповедаться? Или попробуем еще немного кока-колы?

    Глаза Саймона расширились еще больше. Сейчас они были готовы буквально вылезти из орбит.

    – Я скажу все, что ты захочешь! Только, пожалуйста, прекрати! Не надо больше этого!

    Томас Пирс печально покачал головой:

    – Мне нужна только чистая правда. И факты. Мне очень важно убедиться в том, что я сумел раскрыть то дело, в котором Алекс Кросс потерпел фиаско.

    Пирс включил магнитофон и придвинул его поближе к подбородку Конклина:

    – А теперь расскажи, как это все произошло.

    – Да, это я совершил нападение на Кросса и его семью. Да, да, именно я, – задыхаясь, начал Саймон. При этом каждое его слово звучало так, будто он заново переживал случившееся. – Гэри заставил меня сделать это. Он сказал, что если я его не послушаюсь, то меня уберут. Меня будут долго пытать, а потом все равно убьют. Он добавил, что пришлет человека, знакомого ему по лортонской тюрьме. Это правда, я могу поклясться. Но зачинщиком выступал Гэри, а не я. Я только исполнитель!

    Неожиданно настроение Пирса изменилось. Он словно смягчился, голос стал звучать почти ласково.

    – Я все это давно знал, Саймон, я же не глупец. Я понимаю, что это Гэри заставил тебя поступить так. Пойдем дальше. Когда ты забрался в дом Кросса, ты все же не смог убить его, верно? Конечно, ты намеревался сделать это, когда шел туда. Но потом вдруг выяснилось, что ты не в силах довести задуманное до конца.

    Саймон Конклин согласно кивнул. Он был измотан и здорово напуган. Теперь его мысли сводились к одному: а что если действительно сам Гэри прислал за ним этого сумасшедшего? Выходило, что так оно и есть.

    Пирс встряхнул баночку кока-колы, как бы давая знать, чтобы Саймон продолжил исповедь, а потом неторопливо отхлебнул пенистый напиток:

    – Валяй дальше, Саймон. Расскажи мне все о себе и Гэри.

    Конклин захлебывался рыданиями, как ребенок, но все же нашел в себе силы заговорить:

    – Еще будучи еще детьми, мы многого натерпелись. Это нас и сблизило. Я был свидетелем того, как Гэри спалил свой дом вместе с мачехой и ее детьми. Он не пощадил и собственного отца. Видел я и тех двоих ребятишек, похищенных Гэри в Вашингтоне. Был я и в доме Кросса, тут ты прав… Хотя, можно считать, что это был Гэри. Это был его чудовищный план.

    Пирс убрал магнитофон и щелкнул клавишей:

    – Вот теперь, Саймон, я испытываю к твоим словам большее доверие.

    Сказанное сейчас Конклином как бы ставило последнюю точку в этой истории. Добавить, кажется, более нечего. Расследование завершилось. И он, Пирс, сумел-таки доказать, что превзошел Алекса Кросса.

    – А сейчас, Саймон, я кое-что тебе скажу. Думаю, что ты по достоинству оценишь мое откровение.

    Пирс занес скальпель, и Саймон всеми силами попытался избежать того, что неминуемо должно было произойти.

    – Гэри Сонеджи по сравнению со мной просто жалкий котенок, – торжественно произнес Томас. – А вот я… я – мистер Смит.

    Сэмпсон и я понеслись по Принстону, забыв о том, что в городе существует ограничение скорости движения. Агенты, следившие за Томасом Пирсом, каким-то образом все же потеряли его. И теперь этот вечно ускользающий из-под носа Пирс (или мистер Смит?) снова оказался на свободе. Агенты решили взять его в доме Конклина. Когда мы прибыли на место, там царил полный хаос.

    После того, как мы с Джоном подъехали, Кайл подал нам сигнал заходить внутрь. И при всем этом я и Сэмпсон играли роль сторонних наблюдателей! Между прочим, Сондра Гринберг, которая тоже прибыла к дому Саймона, как и мы, оказалась в роли рядового очевидца.

    С полдюжины агентов ФБР, Сэмпсон, я и Сондра поспешили через двор, разбившись на группы. Одна направилась к главной двери, другая – к черному ходу. Мы передвигались бесшумно, держа оружие наготове. При этом каждый из присутствующих облачился в куртку с большими буквами ФБР на спине.

    – Мне кажется, что он здесь, – высказал я свое предположение Джону. – По-моему, сейчас произойдет встреча с небезызвестным мистером Смитом!

    В гостиной стояла темнота. Здесь было намного мрачнее, чем в последний раз, когда мне приходилось быть в этом доме. Пока мы никого не видели: ни Конклина, ни Пирса, ни пресловутого мистера Смита. Однако все здесь было перевернуто вверх дном, словно до нас к Саймону наведывались воры. Кроме всего прочего, в гостиной отвратительно пахло.

    Кайл подал второй условный знак, и мы рассыпались по дому. Каждый сейчас испытывал неимоверное напряжение. Меня охватили внезапное беспокойство и тревога.

    – Я пока не чувствую присутствия зла, – шептал Сэмпсон, не отстающий от меня ни на шаг. – Но оно все равно где-то здесь, рядом.

    Мне очень хотелось разделаться с Пирсом, но с Саймоном Конклином еще больше. Мне казалось, что именно Конклин забрался ко мне в дом и напал на семью. И сейчас мне требовалось всего каких-то пять минут наедине с ним, чтобы выяснить все окончательно. Да, этого времени было бы достаточно. Мы поговорили бы с ним о Сонеджи и о великих и достойных людях, которыми они себя называли и считали.

    Кто-то из агентов выкрикнул:

    – Подвал! Скорее сюда! Вниз!

    К этому времени я уже начал задыхаться. Кроме того, у меня горел огнем весь правый бок. Тем не менее, я последовал за остальными по узкой лестнице.

    – Господи, Боже мой! – послышался снизу голос Кайла. Я еще ничего подобного не видел.

    Перед моим взором открылась страшная картина. Саймон Конклин лежал распростертый на полу, на старом полосатом матрасе. Человек, напавший на мою семью, был расчленен. Благодаря тому, что я в свое время учился в медицинском институте и проходил анатомию, я оказался лучше других подготовленным к этому кровавому зрелищу. Грудь, живот и область таза у Конклина были вскрыты, как будто здесь орудовал опытный патологоанатом, проводивший срочное вскрытие.

    – Его выпотрошили, – пробормотал один из агентов и сразу же отвернулся. – Но зачем это понадобилось, ради всего святого?!

    Помимо этого, у Саймона Конклина теперь отсутствовало лицо. В верхней части черепа был произведен впечатляющий надрез до кости по окружности, а затем кто-то натянул весь скальп на лицо жертвы.

    Длинные темные волосы свисали до того самого места, где должен был находиться подбородок. Теперь они больше напоминали бороду. Возможно, это имело какое-то символическое значение для Пирса. Если, конечно, уничтожение человеческого лица вообще для него что-то значило.

    В подвале оказалась еще одна некрашеная дверь, ведущая наружу. Однако агенты, оставшиеся на улице, не видели, чтобы этим ходом кто-либо воспользовался. Несколько фэбээровцев решили все же преследовать Пирса, я же остался в подвале рядом с расчлененным трупом Конклина. Сейчас я не догнал бы и Бабулю Нану. Впервые в жизни я почувствовал, что это такое – быть физически старым и изношенным.

    – Он это сделал только что? – поинтересовался Кайл Крейг. – Алекс, неужели все это произошло за пару минут?

    – Если он ненормальный, а в этом уже никто не сомневается, то, безусловно, мог. Не забывай и о том, сколько раз ему приходилось выполнять подобное во время учебы, не говоря уже о «практике» на его жертвах. Он обладает недюжинной силой. Кайл. Обрати внимание на то, что у него не было ни специальных инструментов, ни электрических пил. Он воспользовался одним ножом и собственными руками.

    Я стоял у матраса и смотрел на то, что осталось от Саймона Конклина. Потом мне вспомнилось трусливое нападение на меня и мою семью. Конечно, я мечтал о том, чтобы его поймали и наказали, но не так. Ни один человек не заслуживал подобной казни. Только, возможно, у Данте похожим образом расправлялись с грешниками.

    Я наклонился вперед, изучая останки Конклина. Почему Томас Пирс так разъярился на него? Зачем ему понадобилось разделываться с Саймоном, да еще так жестоко?

    В подвале стояла полная тишина. Сондра Гринберг была бледна, как полотно. Она прислонилась к бетонной стене и молчала. Мне показалось, что она-то уж должна привыкнуть к убийствам. Хотя к такому вряд ли может привыкнуть нормальный человек.

    Я прокашлялся, и после этого заговорил:

    – Он вырезал переднюю четверть черепа и произвел трепанацию. Похоже, Томас Пирс снова взялся за медицинскую практику.

    С Кайлом Крейгом мы были знакомы десять лет, и почти столько же времени дружили. Какие бы сложные запутанные дела нам ни попадались прежде, никогда мне еще не доводилось видеть его настолько обескураженным и озабоченным. Расследование дела Томаса Пирса угрожало всей карьере Кайла. По крайней мере, он так считал и, возможно, не ошибался.

    – Как, черт возьми, ему каждый раз удается так незаметно скрыться? – поражался я. На следующее утро мы с Крейгом встретились в небольшой закусочной в Принстоне. Еда оказалась великолепной, но я совсем не чувствовал голода.

    – Вот это меня и пугает. А что самое страшное – он знает, что мы будем делать дальше. Он предвидит каждый наш шаг. Еще бы! Не так давно он и сам был одним из нас.

    – А может быть, он и вправду явился из космоса? – задумчиво произнес я, и Кайл только покачал головой мне в ответ.

    Остатки яичницы Крейг доедал в полном молчании, низко склонившись над своей тарелкой. Он не представлял, как комично выглядит его искаженное горечью лицо.

    – Наверное, яичница удалась на славу, – решил я нарушить гробовое молчание, поскольку мне захотелось услышать еще какие-нибудь звуки, кроме скрежета вилки Кайла по тарелке.

    Он бросил на меня свой невозмутимый взгляд:

    – Я действительно сделал большую глупость, Алекс, и испортил все. Мне надо было брать Пирса еще тогда, когда у меня была такая возможность. И об этом неоднократно заходил разговор в Куантико.

    – Ну, ты тогда бы был вынужден выпустить его через несколько часов. Ну не мог же ты бесконечно следить за ним, ища возможности застать его на месте преступления?

    – Директор Бернс хотел сразу же арестовать Пирса, но я убедил его подождать. Мне почему-то казалось, что вся операция пройдет успешно. Кстати, я сам убедил в этом директора.

    Я в недоумении покачал головой. Поначалу мне даже казалось, что я ослышался:

    – Неужели сам Бернс был согласен на арест Пирса? Боже!

    Кайл с удовольствием облизал губы, заканчивая свой завтрак:

    – Да, и не только он. Дело дошло до генерального прокурора. А может, и еще выше, но мне это неведомо. Это я убедил их, что Пирс и Смит – одно и то же лицо. И мысль о том, что один из оперативных агентов ФБР является серийным убийцей, им совсем не пришлась по душе. Ну, а теперь, как мне думается, нам его уже никогда не поймать. Он непредсказуем, Алекс, и поэтому выследить его невозможно. А сейчас он попросту смеется над всеми нами.

    – Не исключен и такой вариант, – согласился я. – Он действительно может бросать нам вызов за вызовом. И сейчас он чувствует, что превосходит нас во всем. Но о его поведении и привычках все же стоит подумать серьезней.

    Когда я впервые услышал о запутанном и сложном деле мистера Смита, то еще тогда подумал, что между убийствами обязательно должна быть какая-то связь. Может быть, слишком завуалированная, но все же связь. Закономерность. Я прекрасно знал, что все убийства сильно отличались одно от другого и, что самое неприятное, жертвы мистер Смит выбирал чисто случайно, практически наугад. Это подтверждало предположение Кайла о том, что поймать Пирса теперь будет очень сложно. Но чем больше я задумывался над убийствами и над биографией Пирса, тем сильнее во мне крепло ощущение, что тут обязательно найдется какая-то закономерность, что, совершая преступления. Пирс выполняет какую-то особую миссию. Просто ФБР не отрабатывало эту версию. И от меня она почему-то поначалу ускользнула.

    – Что ты намерен предпринять? – наконец, обратился ко мне Кайл. – Я понимаю, что ты вправе отказаться от участия в нашем деле, если захочешь.

    Мне вспомнилась моя семья и Кристина Джонсон. Кроме того, пришли на память и обещания, которые я давал своим родным вот уже сколько раз. Но сейчас я не мог себе представить, как сумею бросить это дело. Помимо прочего, меня пугала мысль о том, что Томас Пирс задумает расправиться и со мной. Его реакция на случившееся была полностью непредсказуема.

    – Я останусь с вами еще на несколько дней, буду неподалеку. Но никаких больше обещаний с моей стороны. Господи, зачем я все это говорю! Проклятье! – я с такой силой ударил кулаком по столику, что тарелки и обеденные приборы запрыгали по скатерти.

    Впервые за все утро Кайл позволил себе улыбнуться:

    – Ну, так ты поделишься со мной своими планами? Что же ты все-таки задумал?

    Я медленно покачал головой. В тот момент мне и самому не верилось, что я способен на такое.

    – А план мой таков, – медленно начал я. – Я возвращаюсь в Вашингтон. Это безоговорочно. Завтра или послезавтра улечу в Бостон. Мне необходимо побывать на квартире Пирса. Ему ведь очень хотелось увидеть мой дом, верно? А там посмотрим. Только, пожалуйста, придержи своих собирателей вещественных доказательств на поводках, пока я не побывал у него дома. Смотрите и фотографируйтевсе, что необходимо, только ничего не трогайте и не передвигайте. Мистер Смит очень любит порядок. Теперь мне хочется узнать, на что похожа квартира Пирса.

    Кайл опять посерьезнел:

    – Нам не достать его, Алекс. Теперь и подавно, когда он получил что-то вроде предупреждения с нашей стороны. Он станет предельно осторожным. А может быть, он просто предпочтет исчезнуть, раствориться, как это делают некоторые убийцы.

    – Ну, это было бы совсем неплохо, – бодро отозвался я. – Только вряд ли такое произойдет. Есть закономерность и в его убийствах, и в выборе жертв, Кайл. Я в этом уверен. Просто мы пока не сумели ее установить.

    Как говорят на диком, диком Западе, «надо обязательно усесться верхом на ту лошадь, которая выбросила вас из седла». В Вашингтоне я провел два дня, хотя они мне показались двумя часами. За мое решение участвовать в охоте на мистера Смита на меня обиделись буквально все. И Нана, и дети, и Кристина. Что ж, так тому и быть.

    Я взял билет на утренний рейс до Бостона и в девять часов был уже в квартире Пирса в Кембридже. Постепенно победитель драконов возвращался к своей обычной работе.

    План Кайла Крейга, заключающийся в захвате Пирса, можно было бы назвать самым дерзким во всей истории ФБР, которое обычно считается довольно консервативной организацией. Однако, учитывая обстоятельства, другой придумать было, пожалуй, невозможно. Теперь нас мучили сомнения: сумел ли Пирс выбраться из Принстона или до сих пор рыщет где-то в его окрестностях?

    Удалось ли ему вернуться в Бостон, или он предпочел улететь в Европу? Никто не мог бы с уверенностью ответить ни на один из этих вопросов. Не исключалась и версия о том, что теперь мы очень не скоро что-то услышим о Томасе Пирсе или о мистере Смите.

    Необходимо было искать закономерность в его действиях.

    Пирс и Изабелла Калайс жили вместе три года на втором этаже в квартире в Кембридже. Входная дверь открывалась в уютную прихожую, за которой виднелась кухня. Затем начинался длинный, как в железнодорожных вагонах, коридор. Едва я вошел в эту квартиру, как был буквально сражен увиденным. Здесь все напоминало об Изабелле.

    Это показалось мне несколько странным. Складывалось такое впечатление, будто эта женщина до сих пор обитала тут. Я так и ждал, что она вот-вот появится из какой-нибудь комнаты.

    Почти на каждой стене висели фотографии Изабеллы. Я решил пересчитать их, но, дойдя до двадцати, бросил эту затею.

    Как мог выносить все это сам Пирс? Мне было даже трудно представить себе его состояние, когда из каждого угла на тебя смотрят глаза убитой тобой женщины и молчаливо обвиняют тебя в страшном преступлении.

    Рассматривая фотографии, я смог оценить и прекрасные, идеально уложенные огненно-рыжие волосы этой женщины, и ее красивое лицо, и милую улыбку. Легко можно было понять, почему Пирс так страстно любил ее. Правда, на некоторых снимках ее взгляд был каким-то отчужденным, как будто она думала о чем-то своем.

    Пройдя по комнатам, я почувствовал, как у меня закружилась голова, а в животе неприятно забурчало. Что же хотел сказать всем этим Пирс? Неужели он не испытывает ни малейшего чувства вины, ни грусти, ни любви?

    Размышляя над этим, я понял, что сам загрустил. Я стал осознавать, какой тяжелой оказалась жизнь для самого Томаса: ведь он не мог больше полюбить никого. Рассудок его помутился. Возможно, расчленяя очередную жертву, он втайне надеялся, что сможет, таким образом, понять самого себя?

    Или же совсем наоборот: Пирс нуждался в присутствии Изабеллы. Он хотел постоянно видеть ее. Не исключено, что он до сих пор испытывал сильнейшую любовь к этой женщине. Может быть, их чувство было для него спасением? Но когда он узнал о романе с доктором Мартином Строу, он сразу же сошел с ума и стал способен на страшнейшие преступления? Как он смог убить человека, которого так любил?

    И зачем ее фотографии в таком количестве до сих пор висят здесь, в этой пустой квартире? Зачем Томас Пирс мучает сам себя постоянными напоминаниями об Изабелле Калайс?

    Я переходил из комнаты в комнату, и Изабелла наблюдала за мной. Что она хотела рассказать мне в эти минуты?

    – Кто он такой, Изабелла? – прошептал я. – И что он задумал на этот раз?

    Немного передохнув, я начал более тщательный осмотр квартиры. Теперь я обращал внимание не только на вещи Изабеллы, но и на те, которые принадлежали Пирсу. Так как оба обитателя этого дома были студентами, то меня не удивили многочисленные учебные пособия и тетради с конспектами, которые лежали здесь повсюду.

    Затем я обнаружил занятную подставку для пробирок с набором пузырьков, в каждом из которых находился самый обыкновенный песок. На пузырьках оставались приклеенные этикетки с названиями известных курортов: Лагуна, Монтаук, Нормандия, Парма, Вирджин Горда, Оаху. Мне показалось это несколько странным. Пирс запечатал в крошечных склянках нечто бесконечное и огромное, да еще сумел дать каждой из них название и каким-то образом систематизировать.

    Так что же лежало в основе всех убийств мистера Смита? Какой принцип использовал он при выборе жертв? Как это все объясняется?

    Здесь же я обнаружил два горных велосипеда и два шлема. Изабелла и Томас много катались по Нью-Гемпширу и Вермонту. Я все более убеждался в том, насколько сильно он любил ее. А потом внезапно его любовь превратилась в такую яростную ненависть, которую не каждый из нас может себе представить.

    Я вспомнил, что в первых полицейских отчетах из Кембриджа состояние Пирса описывалось, как «искреннее неутолимое горе». Вот что рассказывал один из копов, непосредственно присутствовавший на месте преступления: «Он поражен, удивлен, полностью обескуражен случившимся. Сердце его разбито навеки. Разумеется, Томаса Пирса нельзя подозревать в том, что здесь произошло».

    Что еще? Что же еще? Ну, должна же существовать хоть какая-то зацепка. Тут просто должна быть закономерность, некая система.

    В коридоре висел плакат с цитатой, заключенной в рамку. Надпись гласила: «Без Бога мы были бы обречены на полную свободу». Кто это сказал? Кажется, Сартр. Интересно, чей образ мыслей походил на это изречение? Воспринимал ли Пирс такие слова серьезно, или для него это была простая шутка? Меня особенно заинтересовало слово «обречены». Неужели Томас Пирс тоже считал себя обреченным человеком?

    В спальне стоял большой книжный шкаф, где мне сразу бросился в глаза прекрасно сохранившийся трехтомник Менкена «Американский язык». Он лежал на самом виду. Очевидно, такое уникальное издание Пирс получил как награду за свои успехи в учебе. А может быть, это подарок? Мне вспомнилось, что у Пирса в институте было два профилирующих предмета: биология и философия. Кстати, здесь, в квартире, я нашел множество книг по данному предмету. На корешках значилось: Деррида, Фуко, Жан Бодрийяр, Хайдеггер, Хабермас, Сартр.

    Кроме того. Пирс увлекался языками. Я увидел стопку словарей: французские, немецкие, английские, итальянские и испанские. Подарочный экземпляр двухтомного Оксфордского словаря с таким мелким шрифтом, что для работы с этими книгами приходилось использовать лупу.

    Над рабочим столом Пирса висела диаграмма, графически изображающая частотные характеристики звучания человеческого голоса. И еще одна цитата: «Язык – это больше, чем речь». На столе покоилось целое собрание произведений известного лингвиста Ноэма Хомски. Об этом ученом я смог припомнить только то, что он первым предложил считать язык сложным биологическим компонентом. Разум же он рассматривал как некий набор ментальных органов. А может быть, я и ошибался.

    Сейчас я раздумывал над тем, какое вообще отношение к Смиту и убийству Изабеллы Калайс имеет и лингвист Ноэм Хомски и, например, эта диаграмма частот человеческого голоса.

    Погрузившись в свои мысли, я вздрогнул от неожиданного резкого звука, раздавшегося в противоположной стороне квартиры, на кухне.

    Я считал, что нахожусь здесь в полном одиночестве, поэтому на всякий случай достал «Глок» из наплечной кобуры и двинулся вдоль коридора. Потом перешел на легкий бег.

    Ворвавшись в кухню с оружием наготове, я только тогда понял, что именно издавало этот звенящий звук. Дело в том, что я прихватил с собой переносной компьютер Пирса, когда уезжал из Принстона. Томас оставил его в гостиничном номере. Может быть, преднамеренно? Что означала его поспешность? И есть ли в этом вообще какой-то смысл, какая-то зацепка?Итак, источником звука был сигнал этого самого компьютера, сообщавший о поступлении электронной почты.

    Может быть. Пирс решил переслать нам какое-то сообщение? Например, факс или даже голосовое? Или, наоборот, кто-то отчаянно пытался добраться до Пирса? В таком случае, кто же этот таинственный незнакомец?

    Сначала я проверил голосовые сообщения и сразу же попал в точку.

    Я услышал самого Пирса.

    Голос его звучал твердо и ровно, почти успокаивающе. Так мог говорить только тот, кто считает себя уравновешенным и полностью владеет сложившейся ситуацией. Учитывая все обстоятельства на сегодняшний день, мне показалось даже жутковатым, что Томас продолжает сохранять полное спокойствие. Особенно странно звучал его голос здесь, в пустой квартире, где кроме меня не было ни единой живой души.

    Доктор Кросс! (Во всяком случае, я очень рассчитываю, что попал именно на Вас.)

    Примерно такого содержания я обычно получал сообщения, когда вовсю охотился за Смитом.

    Разумеется, я отсылал их себе сам, чтобы ввести вас всех в заблуждение и полностью дезориентировать. Так я долгое время дурачил и ФБР, и полицию. Кто знает, может быть, мне это удается делать и до сих пор.

    Так это или нет, в любом случае, вот Вам мое п